Александр Гарцев – Я всегда есть я (страница 2)

— Я здесь, Костя, — сказал Глеб, и голос его прозвучал в вечернем воздухе твердо и ясно. — Я всегда здесь.

Где-то вдалеке, за рекой, глухо и протяжно загудел гудок на Синарском заводе. Звук этот был тяжелым, заводским, чужим их интеллигентному центру. Поезд, лязгая сцепками, прошел по железнодорожному мосту, разделяя город на две части.

Глеб посмотрел на темнеющую сторону Синарки. Там, за мостом, был другой мир. Мир, который он пока не знал. Мир, который еще только готовился сделать шаг навстречу, чтобы навсегда разрушить его хрустальное, безмятежное равновесие.

Но это будет потом. А сейчас был июнь, пахло речной водой и сиренью, Олег настраивал гитару, а Глеб был счастлив.

Глава 2. Тень на бумаге

Костя писал ночью.

Это было его тайное, стыдное время. Когда все засыпали — мать в своей комнате, за стеной, где тихо плакала во сне, а отец… отец обычно возвращался под утро, шатаясь, с запахом дешевого портвейна и машинного масла, — Костя доставал из-под подушки тетрадь.

Тетрадь была обычная, в клеточку, с загнутыми уголками страниц. Но для Кости она была важнее всего на свете. Здесь, на этих пожелтевших от пота пальцев страницах, он был не Костей Ремезовым, сыном пьющего инженера Синарского трубного, не троечником, второй год сидящим в десятом классе, не тем парнем, который краснеет, когда девчонки из параллельного класса проходят мимо. Здесь он был собой. Настоящим.

Он писал медленно, выводя каждую букву с болезненной тщательностью, словно боялся, что слова убегут, если он поторопится.

"Ночь пахнет ржавчиной и стыдом,

А отец храпит за тонкой стеной.

Я считаю трещины на потолке —

Каждая — как дорога в никуда…"

Костя остановился, посмотрел на строки и поморщился. Слишком в лоб. Слишком жалко. Он зачеркнул "стыдом" и написал "вином". Нет, еще хуже. Вырвал страницу, скомкал, бросил в угол, где уже лежала горстка таких же комочков.

Он закурил, хотя в комнате было душно от табачного дыма, и посмотрел в окно. Во дворе горел единственный фонарь, и под ним кружились мотыльки. Где-то далеко, на Синарке, гудел завод — этот гул был фоном всей его жизни, как стук сердца, которое вот-вот остановится.

Костя ненавидел этот гул. Ненавидел завод, который забирал у отца здоровье, а потом выкидывал его, сломленного, на пенсию в сорок пять. Ненавидел мать, которая работала на почте за копейки и смотрела на мужа с той самой обреченной жалостью, которая хуже любого презрения. Ненавидел себя за то, что не мог ничего изменить.

Он снова наклонился над тетрадью и написал:

"Мы все — как эти мотыльки,

Кружимся над огнем,

Не зная, что огонь — это мы сами,

И что сгорим мы в нем."

На этот раз он не стал вырывать страницу. Закрыл тетрадь, убрал ее в кожаный портфель, который всегда носил с собой, словно щит. Портфель этот достался ему от деда, и Костя любил его за то, что тот помнил времена, когда мир был другим. Когда, может быть, и люди были другими.

На следующий день после школы они сидели во дворе за гаражами — это было их место, нейтральная территория между школой и домом. Олег, как всегда, не мог усидеть на месте. Он ходил кругами, пинал консервные банки и что-то возбужденно рассказывал.

— …и вот этот урод, Валера из "Утеса", он мне вчера говорит: "Ты, Морозов, со своими патлами как баба выглядишь". А я ему: "Ты, говорю, Валера, со своей рожей как морда выглядишь". Ну, он, конечно, в дышло. Но я его достану, Глебушка, я его достану.

Глеб сидел на перевернутом ящике и лениво слушал. Он понимал, что Олег никогда не полезет драться с этим Валерой — тот был на два года старше и весил под центнер. Но Олегу нужно было говорить об этом, нужно было чувствовать себя опасным, даже если это была лишь иллюзия.

— А может, не надо? — тихо сказал Глеб. — Что ты к нему привязался, как репей.

— Как не надо?! — Олег остановился, глаза его загорелись. — Ты чего, Глеб, трусишь? Он же тебя тоже обзовет завтра. "Длинноволосый", "хиппи паршивый". Ты что, стерпишь?

— Стерплю, — кивнул Глеб. — А ты?

Олег замялся. Он-то как раз не стерпит. Но в том-то и дело, что он не мог понять, как Глеб может вот так спокойно принимать оскорбления. Для Олега это было равносильно смерти — стерпеть, промолчать, пройти мимо.

— Ты не понимаешь, — сказал он, садясь рядом. — Если ты один раз стерпишь, потом всю жизнь будешь терпеть. Это как… как если тебе плюнут в лицо, а ты улыбнешься.

— А если я улыбнусь, — Глеб посмотрел на него с той самой своей мягкой улыбкой, — то плюнувший почувствует себя идиотом. И больше не плюнет.

Олег хотел возразить, но не смог. Он чувствовал, что Глеб прав, но эта правда была из другого мира, из того мира, где люди не дерутся, а разговаривают. Где слова сильнее кулаков. Олег не верил в такой мир. Он знал только один закон — закон силы.

Костя сидел чуть поодаль, обняв колени. Он не участвовал в разговоре, но слушал. Его портфель лежал рядом, и Костя время от времени поглядывал на него, словно проверяя, на месте ли тетрадь.

Славик крутился рядом, пытаясь вклиниться в разговор взрослых мальчиков.

— А я вчера видел, как "Кирпичи" с "Утесами" на стрелку собирались! — выпалил он, наконец дождавшись паузы. — У гаражей, где старые "Москвичи" стоят. Они сегодня вечером там будут. Я точно знаю!

Олег снова вскочил на ноги.

— Ну все, Глебушка, сегодня вечером мы им покажем! — он потирал руки, и в глазах его плясали чертики. — Ты с нами?

— Нет, — покачал головой Глеб. — У меня отец сегодня "Вишневый сад" репетирует. Я обещал помочь с декорациями.

— Тьфу ты, интеллигент хренов, — выдохнул Олег, но без злобы. Он привык, что Глеб никогда не ходит на их "стрелки". — Ладно, мы сами. Мы им покажем!

Костя вдруг поднял голову.

— Олег, не надо, — сказал он тихо, но твердо. — Ты не знаешь, кто там будет. Там Док со Синарки будет.

Олег замер. Имя "Док" действовало даже на него отрезвляюще. Дмитрий Доктуров был легендой Синарки — восемнадцать лет, ПТУ, и за ним тянулся шлейф из драк, которые он всегда выигрывал. Не потому, что был сильнее, а потому, что был жестче. Циничнее.

— Откуда ты знаешь? — спросил Олег, но голос его уже не был таким уверенным.

— Зинка сказала, — Костя пожал плечами. — Она в заводской столовой работает. Слышала, как они договаривались.

— Ну и что? — Олег попытался вернуть себе браваду. — Мы их не боимся.

— Боимся, — спокойно сказал Костя. — И правильно делаем.

Повисла тишина. Даже Славик притих, почувствовав, что разговор идет о чем-то серьезном, о чем ему не стоит болтать.

Глеб смотрел на друзей и чувствовал, как внутри поднимается странное, незнакомое чувство. Он привык, что они все — Олег, Костя, Славик — живут в своем мире, где есть свои герои и свои враги. Он наблюдал за ними со стороны, как за персонажами интересной книги. Но сейчас, впервые, он почувствовал, что этот мир может быть опасным. Что за словами "стрелка" и "Док" стоит что-то настоящее, не книжное.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Делайте, что хотите. Но не лезьте туда, где вас не ждут.

— А ты чего нас учишь? — огрызнулся Олег, но было видно, что он уже передумал идти на стрелку. Слишком страшно было имя Дока.

Глеб не ответил. Он пошел домой, через двор, мимо пятиэтажек, где в открытых окнах пахло жареной картошкой и стиральным порошком. Он думал о том, как странно устроен мир. Как легко можно перейти черту, за которой начинается настоящее. И как трудно потом вернуться обратно.

А Славик не успокоился.

Он чувствовал себя предателем — ведь это он рассказал про стрелку, а теперь все испугались. Он хотел доказать, что он не трус, что он настоящий мужик, а не сопляк четырнадцати лет.

Вечером, когда уже стемнело, он пробрался к старым гаражам. Он не собирался лезть в драку — он просто хотел посмотреть, хотел быть свидетелем, чтобы потом рассказать Олегу, какой он храбрый.

Но у гаражей было пусто. Только консервные банки валялись на земле, да где-то вдалеке лаяла собака.

Славик разочарованно пнул банку и пошел обратно. Но у поворота он наткнулся на Костю, который сидел на скамейке и курил.

— Костян, ты чего тут? — удивился Славик.

— Жду, — Костя не посмотрел на него. — Олегу передам, что никого там не было. Пусть не парится.

— А я думал, там драка будет, — Славик присел рядом. — Я же видел, они собирались.

— Собирались, да передумали, — Костя затушил сигарету и достал из портфеля тетрадь. — Слушай, Славик, ты же к Олегу домой пойдешь? Передай ему записку. Скажи, что завтра в школу не пойду, мать заболела.

Костя вырвал из тетради чистый лист, быстро написал что-то и протянул Славику. Но Славик заметил, что тетрадь открыта, и в ней видны строки стихов.

— О, ты стихи пишешь? — Славик потянулся к тетради. — Дай почитать!

— Не надо, — Костя резко захлопнул тетрадь и сунул ее обратно в портфель. Но было поздно — Славик уже видел.

— Да ладно тебе, чего ты как жадина, — Славик обиделся. — Я же не украду.

— Не твое дело, — Костя встал, и в голосе его прозвучала такая жесткость, что Славик отступил. — Иди домой. И Олегу передай.