Александр Гарцев – Я всегда есть я (страница 1)
Александр Гарцев
Я всегда есть я
Персонажи
Глеб Валерьевич Северов (16 лет)
Биография: Сын главного режиссера Каменск-Уральского драмтеатра и библиотекаря. Живет в доме на улице Ленина. С детства впитал запах кулис, старых книг и интеллигентных кухонных споров.
Портрет: Длинные волосы до плеч, мягкий взгляд, спокойная походка. Одевается просто, но со вкусом (джинсы-«варенки», привезенные отцом, рубашки с воротником-стойкой).
Мотивы: Сохранить внутреннюю гармонию. Сначала — избежать грязи мира, позже — защитить своих, не озлобившись.
От «философского отстранения» и скрытого снобизма к подлинному, жертвенному состраданию.
Олег Павлович Морозов (17 лет)
Биография: Сын мастера прокатного цеха Синарского трубного завода (СИНЗ). Живет в бараке, которую скоро снесут, или в тесной «чешке».
Портрет: Высокий, белокурый, вечно растрепанный. Костяшки рук сбиты. Глаза горят лихорадочным огнем.
Мотивы: Доказать свою значимость, найти врага, которого можно победить. Он ненавидит свою бедность и завидует Глебу, но обожает его за то, что Глеб не кичится.
От слепой агрессии к пониманию, что сила — не в кулаках.
Константин Игоревич Ремезов (18 лет)
Биография: Второй год в 10-м классе (болел желтухой, но на самом деле — запойный отец). Мать работает на почте.
Портрет: Худой, с глубокими тенями под глазами. Курит «Беломор». Всегда носит с собой потертый кожаный портфель.
Мотивы: Спрятать свою боль за скепсисом. Быть нужным друзьям, потому что дома он — никто.
От замкнутости и стыда к принятию себя и обретению голоса (в прямом и переносном смысле).
Слава «Славик» Николаев (14 лет)
Биография: Младший брат девушки, в которую влюблен Олег. «Хвост», который вьется за старшими.
Портрет: Конопатый, в вязаной шапочке не по сезону, с вечно разбитыми коленками.
Мотивы: Быть принятым в мир взрослых. Заслужить уважение Олега.
Потеря иллюзий. Он первым понимает, что мир взрослых жесток, и именно его ошибка запускает сюжет.
Дмитрий «Док» Доктуров (18 лет)
Биография: Сын начальника цеха СИНЗ. Учится в ПТУ. «Принц» Синарки. Умный, циничный, но глубоко одинокий. Мать ушла, отец его ненавидит за «бесполезность».
Портрет: Стрижен «под ноль», носит кожаную куртку и тяжелые ботинки. Улыбка хищная, но в глазах — тоска.
Мотивы: Уничтожить все «красивое» и «возвышенное», потому что ему это недоступно. Доказать, что все в мире продажны или трусливы.
От разрушителя к человеку, который впервые сталкивается с неподдельным достоинством и милосердием.
Валерий Петрович Северов (Отец Глеба). Интеллигент старой закалки. Выступает в роли «Ментора». Говорит цитатами из Чехова, но за ними скрывается глубокая усталость от советской конъюнктуры в театре.
Зинка (17 лет). Работает в заводской столовой на Синарке. Острая на язык, курит «Приму». Ненавидит Дока за его высокомерие. Становится «проводником» Глеба в мир рабочих окраин.
Михалыч. Сторож на заброшенной насосной станции у Красногорского пруда. Бывший фронтовик, молчун, который видит людей насквозь. Символ «старой, уходящей правды».
Глава 1. Мир на ладони
Волосы. Опять эти волосы.
— Глеб, я вас просто умоляю, — голос Марии Павловны, завуча по воспитательной части, срывался на тот самый высокий, вибрирующий фальцет, от которого у Глеба всегда начинало покалывать в ушах. — Это не просто неуважение к школе. Это… это вызов обществу! Вы выглядите как деклассированный элемент. Как битломан, прости господи!
Глеб стоял посреди пыльного, пропахшего мастикой и старой бумагой учительского угла и смотрел на нее. Он не смотрел вызывающе или дерзко — он смотрел с тем самым спокойным, почти буддийским участием, которое приводило педагогов в еще большую ярость.
— Мария Павловна, — тихо произнес он, и голос его был мягок, как старый бархат из отцовской гримерки. — Я же не хожу в школу в шапке-ушанке летом.
— Не смейте передергивать! — завуч схватилась за сердце. — Срежьте их. Завтра. Иначе я буду вынуждена поставить вопрос на педсовете.
— Хорошо, Мария Павловна, — кивнул Глеб. Он действительно так думал. Он не собирался стричься, но и спорить не видел смысла. Зачем тратить энергию на трение?
Он вышел из школы, и июньский воздух Каменска-Уральского обнял его, густой, сладкий от цветущих лип и чуть уловимо-металлический — это с Синарки, из-за железнодорожного моста, тянуло заводским маревом.
Глеб поправил ремень тяжелой сумки и пошел по улице Ленина. Город просыпался после рабочего дня. Мимо проезжали «москвичи» и редкие, словно диковинные птицы, «жигули». По обеим сторонам улицы высились те самые прекрасные, крепкие пятиэтажки, которые строили для заводчан и интеллигенции в конце пятидесятых — с лепниной, широкими подоконниками и палисадниками, где уже вовсю полыхали пионы.
Глеб любил этот город. Любил его неистовой, мальчишеской любовью. Он знал здесь каждый камень на набережной Исети, каждый скрипучий трамвай, каждый закоулок за кулисами Драматического театра, где его отец, Валерий Петрович, ставил то Чехова, то какие-то немыслимые агитки про светлое будущее. Отец говорил, что театр — это храм, а Глеб считал его просто очень уютным домом, где пахнет гримом, пылью и чьими-то чужими жизнями.
На набережной Исети, у самого обрыва, где река здесь была еще мелкой, каменистой и быстрой, уже сидели его друзья.
Олег, конечно же, не сидел, а находился в состоянии вечного, нервного движения. Он стоял на корточках у воды, отламывал куски песчаника и с остервенением швырял их в реку. Высокий, белокурый, вечно растрепанный, он напоминал взведенную пружину. Рядом валялась гитара в чехле, к которому Олег даже не притрагивался.
— Опять опоздал, длинноволосый, — бросил Олег через плеч, не оборачиваясь. — Я уже думал, тебя в этой школе вместе с партой похоронили.
— Меня пытались, — Глеб улыбнулся, садясь на теплый, нагретый солнцем бетонный парапет. — Но я сопротивлялся.
Чуть поодаль, на траве, сидел Костя. Он был старше их на год, и это чувствовалось во всем: в том, как он держал сигарету, в том, как небрежно, но бережно положил рядом с собой потертый кожаный портфель. Костя курил, прищурившись, и смотрел на воду. Он был худ, бледен, и под глазами у него залегли тени, которых не должно быть в семнадцать лет.
— Отпустило? — негромко спросил Костя, выдыхая дымок. Пахло «Беломором».
— Отпустило, — кивнул Глеб.
Костя хмыкнул, затушил сигарету о камень и придвинул к себе портфель. Глеб знал, что в этом портфеле — целая вселенная. Тетради, какие-то вырезки, толстые книги, которые Костя таскал из библиотеки. Но Глеб никогда не лез туда. Он чувствовал, что Костина душа заперта на тяжелый амбарный замок, и у Глеба не было ни желания, ни права этот замок взламывать. Пусть будет.
— А я вчера «Утес» видел! — вдруг взвился Славик, выныривая из-за кустов сирени. Славик был самым младшим, ему только стукнуло четырнадцать, и он всеми силами пытался казаться взрослым. На нем были нелепо короткие шорты и футболка с выцветшим изображением космонавта. — Они с «Кирпичами» на стрелку собирались. Я за ними до самого гаражей шел.
Олег наконец оторвался от воды, отряхнул руки и выпрямился. В его голубых глазах зажегся тот самый, опасный и радостный огонек.
— Ну и? Кто кого?
— Да никто никого, — Славик досадливо махнул рукой, стараясь, чтобы это выглядело как жест опытного мужика. — Разбежались. Трусы. А вот если бы мы…
Глеб слушал их, опершись подбородком на ладонь, и чувствовал, как внутри разливается привычное, теплое спокойствие. Он смотрел на Олега, который уже заводил речь о том, как бы найти этих «Утесов» и проучить их за трусость. Смотрел на Костю, который снова закурил и ушел в себя, глядя куда-то сквозь заводские трубы, маячившие на горизонте. Смотрел на Славика, который тараторил, боясь, что его пере перебьют и не дослушают.
Он любил их. По-настоящему, глубоко и безоговорочно. Но в то же время он чувствовал себя так, словно находился за тонким, невидимым стеклом.
Олег жил дракой, Костя — своей скрытой болью, Славик — мечтой о взрослости. Они суетились, страдали, радовались, пытались изменить мир или хотя бы свой двор. А Глеб… Глеб просто был.
«Каким быть?» — с легкой усмешкой подумал он, вспоминая вчерашний разговор с отцом. Что за глупый вопрос. Я всегда есть я.
Ему не нужно было доказывать свою правоту кулаками, как Олегу. Не нужно было прятать свои стихи в кожаный портфель, как Косте. Он читал Блока и Хемингуэя не потому, что искал в них ответы, а потому, что они были красивы, как эта река, как этот закат, окрашивающий воду Исети в цвет старого золота. Он знал, что он умнее их. Не потому, что прочитал больше книг, а потому, что ему не нужно было обманывать себя, чтобы жить. Он видел их насквозь, видел их слабости, их нелепые поз, их страх перед миром.
Но это знание не рождало в нем презрения. Оно рождало тихую, всепрощающую нежность. Он был как старший брат, который смотрит, как младшие дерутся за песочницу, и знает, что завтра они снова будут играть вместе.
— Глебушка, ты чего такой задумчивый? — Костя вдруг повернулся к нему, и в его взгляде мелькнула тревога. — Опять в облаках витаешь? Спустись на землю, а то улетите со своими патлами в космос.
Глеб улыбнулся. Улыбнулся так, что у Кости тревога в глазах сменилась чем-то похожим на облегчение.