Александр Гарцев – Я всегда есть я (страница 3)

Славик пошел, но обида не отпускала. Он чувствовал, что его снова не приняли, снова показали, что он маленький, что он не свой.

Он шел по темной улице, сжимая в руке записку, и думал о том, как бы доказать всем, что он не маленький. Что он тоже может быть взрослым. Что он тоже имеет право на свои секреты.

Он не знал, что именно эта обида, это желание доказать, приведет его завтра к железнодорожному мосту. К месту, где интеллигентный центр встречается с рабочей Синаркой. Где его ждет Док.

А пока он просто шел домой, и фонари отбрасывали его длинную, вытянутую тень на асфальт. Тень, которая казалась больше и взрослее, чем он сам.

Глава 3. Синарка зовет

Третье июля 1971 года. Раннее утро.

Небо над Каменском-Уральским было чистым, без единого облачка, того глубокого, пронзительного синего цвета, который бывает только в разгар уральского лета. Солнце еще не поднялось высоко, но уже пекло нещадно, превращая росу на траве в пар. Воздух дрожал над асфальтом, пах раскаленным гудроном, пылью и чем-то неуловимо металлическим — это с Синарки, от гигантских цехов трубного завода, тянуло маревом. Где-то далеко, за рекой, уже гудели гудки, созывая на первую смену, и этот гул был похож на дыхание огромного, просыпающегося зверя.

Место действия: Железнодорожный мост.

Мост был границей. Не просто инженерным сооружением из ржавого железа и шпал, а настоящей линией фронта, разделяющей два мира. С одной стороны — центр, улица Ленина, театр, пятиэтажки с палисадниками. С другой — Синарка, бараки, заводские проходные, запах сероводорода и вечная копоть на окнах. Под мостом текла Исеть, здесь быстрая и каменистая, а вокруг валялись окурки, битые бутылки и ржавые гайки. Это было место, где заканчивалась цивилизация и начиналась территория волков.

Славик вышел из дома рано, как только мать ушла на работу. В кармане его шорт лежала записка для Олега, но еще там лежало кое-что другое. Вчера, когда Костя так резко захлопнул портфель, Славик успел заметить, что Костя сунул тетрадь неглубоко. А сегодня утром, когда Костя спал (он ведь не пошел в школу), Славик зашел к нему, якобы будить, и аккуратно, чтобы не разбудить, вытащил тетрадь из портфеля.

Он не хотел красть. Боже упаси. Он просто хотел почитать. Хотел понять, что там такого секретного, что Костя прячет это как сокровище. И, может быть, если стихи окажутся хорошими, он даже вернет тетрадь и скажет: «Костян, я все знаю, но я не сдал тебя». Это было бы по-геройски.

Славик шел к мосту. Это было нейтральное место, куда они иногда ходили все вместе, чтобы посмотреть на поезда. Но сегодня Славик шел туда один, сжимая в кармане чужую тетрадь. Сердце его колотилось — не от страха, а от предвкушения. Ему казалось, что он совершает важное, взрослое дело.

У моста было тихо. Поезда еще не ходили так часто, как днем. Славик сел на бетонный парапет, свесив ноги над откосом, и достал тетрадь.

Она была тяжелой, исписанной мелким, нервным почерком. Славик открыл наугад.

"Отец пришел опять пьяный,

И мать молчит, как рыба.

А я пишу эти строки,

Чтобы не завыть от стыда."

Славик поморщился. Ему не нравились эти стихи. Они были слишком... жалкие. Слишком настоящие. Он хотел романтики, как у Высоцкого про охоту на волков, или про любовь, как в фильмах. А тут какая-то грязь, пьянство, стыд.

Он перевернул страницу.

"Мы живем за забором из колючей проволоки,

И небо над нами цвета ржавчины.

Но я вижу сон, где я лечу,

И ветер срывает с меня эту ржавчину..."

Это было лучше. Славик улыбнулся. Он представил, как читает эти строки Олегу, и Олег говорит: «Ну ты даешь, Славик, это круто!».

Он так увлекся, что не услышал шагов.

— Эй, пацан.

Голос был низким, спокойным, но в нем слышалась такая сила, что у Славика похолодело внутри. Он медленно поднял голову.

На мосту стояли трое. Впереди — высокий парень с коротко стриженной головой, в кожаной куртке, несмотря на жару. За ним — двое постарше, с мрачными, небритыми лицами. Славик узнал их. Это были синарские. Те самые, про которых рассказывал Олег.

Впереди стоял Док.

Славик хотел сунуть тетрадь обратно в карман, но пальцы его не слушались. Тетрадь выпала из рук и шлепнулась на асфальт, раскрытая на странице со стихами.

Док медленно подошел, пнул тетрадь носком тяжелого ботинка, поднимая облачко пыли.

— Читаем? — он усмехнулся, и улыбка его была хищной. — Что тут у нас? Поэзия?

Он наклонился, поднял тетрадь и пробежал глазами страницу. Славик сидел, не смея пошевелиться, и чувствовал, как по спине ползет холодный пот.

— «Небо цвета ржавчины», — прочитал Док вслух, и голос его звучал насмешливо. — Неплохо. Для сопляка.

Он перевернул страницу, потом еще одну. Читал медленно, вдумчиво, и с каждой прочитанной строкой выражение его лица менялось. Насмешка уходила, уступая место чему-то другому — то ли злости, то ли удивлению.

— Чье это? — спросил он, не поднимая глаз.

— М-мое... — прошептал Славик. Врать было бесполезно, но и сказать правду он не мог.

Док поднял на него взгляд. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и в них не было ничего человеческого. Только холодный расчет.

— Врешь, — спокойно сказал он. — Это не твое. У тебя рожа не поэтическая. У тебя рожа предателя.

Славик хотел возразить, но слова застряли в горле.

— Кто написал? — Док сделал шаг вперед.

— К-Костя... — выдавил из себя Славик. — Ремезов.

Док усмехнулся.

— Ремезов... Сын Игоря Ремезова с прокатного? Того, что спился?

— Да, — прошептал Славик.

Док захохотал. Смех его был громким, резким, и эхо от него покатилось под мостом.

— Ну конечно! — он вытер слезу. — Сын алкаша пишет про ржавчину! Это же гениально!

Он повернулся к своим ребятам.

— Слышали? Сын алкаша пишет стихи! Это надо запомнить.

Потом он снова посмотрел на Славика.

— А ты что, шпионил за ним? Украл тетрадь, чтобы почитать?

Славик молчал.

— Отвечай! — голос Дока стал жестким, как удар хлыста.

— Я... я хотел... — Славик запутался. — Я хотел доказать, что я не маленький...

Док посмотрел на него с брезгливостью.

— Ты и есть маленький. И жалкий. Ты предал друга ради того, чтобы почитать его стихи. Это низко, пацан.

Он сунул тетрадь в карман своей куртки.

— Это я забираю. Пусть Ремезов знает, что его поэзия теперь у меня.

— Отдай... — прошептал Славик. — Пожалуйста...

Док наклонился к нему, и Славик увидел свое отражение в его холодных глазах.

— Приходи завтра. Вечером. У насосной станции. Если хочешь вернуть — приходи. Только один. И если расскажешь кому — я тебя найду. Понял?

Славик кивнул, не в силах вымолвить слово.

Док выпрямился, махнул рукой своим, и они пошли прочь, оставляя Славика одного на мосту.

Солнце пекло нещадно, но Славик дрожал, как в лихорадке. Он предал. Он отдал Костину тетрадь. Он даже не попытался защитить.