Александр Гарцев – Я твоя дочь (страница 3)

Иван Петрович молчал. Он стоял, держась за дверную ручку, и всматривался в это лицо. Что-то было в нём знакомое. Чёрные брови вразлёт, высокие скулы, острый подбородок. Где он видел эти глаза? Нет, не мог вспомнить. Он не помнил.

— Кто вы? — спросил он наконец, и голос его прозвучал сухо, жёстко.

Девушка чуть наклонила голову. Ветер снова рванул, и тёмная прядь упала ей на лицо, но она не убрала её.

— Я ваша дочь, — сказала она. — Марина.

Слова повисли в воздухе. Холодный ветер врывался в холл, шевелил дорогую портьеру, и где-то на кухне что-то звякнуло — Антонина Васильевна уронила вилку.

Иван Петрович смотрел на неё, на эту незнакомку с цыганскими глазами и рюкзаком за плечами, и чувствовал, как внутри, где-то в груди, лопается тонкая струна, которая держала его идеальный вечер.

— Что за чушь? — выдавил он. — Какая ещё дочь? Вы ошиблись, девушка.

— Нет, — она не отвела взгляд. — Я не ошибаюсь. Ваша фамилия Земцов. Иван Петрович. Вы торгуете мебелью. У вас здесь, в этом доме, живёт сын Игорь, и вы его отправить хотите в военное училище. А ещё у вас три магазина и молодая жена.

— Откуда вы... — начал он, но она перебила:

— Я всё про вас знаю. Потому что моя мать рассказывала мне о вас всю жизнь. Анна. Анна Цыганкова. Помните такую?

Иван Петрович побледнел. Это было видно даже в тусклом свете холла. Его лицо, ещё минуту назад спокойное и уверенное, вдруг посерело, словно из него выкачали кровь.

— Анна... — повторил он, как заклинание. В голове мелькнуло что-то смутное: чёрные волосы, ярко-алый платок, смех, который звенел, как бубенцы. Питер, 2001 год, осень, дождь, и гостиница «Санкт-Петербург»... — Я не... я не знаю никакой Анны.

— Знаете, — спокойно сказала Марина. Она не повышала голоса, не кричала. Она просто стояла, как каменное изваяние, и смотрела на него этими своими глазами цвета тёмного янтаря. — Знаете. Только забыли. Или сделали вид, что забыли. Но я пришла напомнить. Я ваша дочь. Мне двадцать три года. Я выросла в детском доме в Красноярском крае. Моя мать умерла, когда мне было двенадцать. Она пила, Иван Петрович, она пила, потому что вы её бросили. Бросили на вокзале, беременную, в ноябре, в одном пальто. Вы даже не оглянулись.

Голос её дрогнул. Всего на одну секунду. Но Иван Петрович услышал эту дрожь, и внутри у него что-то сжалось.

В холл вбежала Катя.

— Ваня, что происходит? — она увидела Марину и остановилась. Её кукольное лицо исказилось недоумением и брезгливостью. — Кто это? Что за бродяжка?

— Я дочь вашего мужа, — повернулась к ней Марина. Глаза её сверкнули. — Внебрачная. Из интерната. Пришла знакомиться.

Катя замерла. Она перевела взгляд с Марины на Ивана Петровича, и в её глазах мелькнул страх. Холодный, животный страх женщины, которая только что поняла, что её идеальный мир, её «золотая клетка», дала трещину.

— Ваня, — сказала она почти шёпотом. — Это шутка? Скажи, что это шутка.

Но Иван Петрович не мог ничего сказать. Он стоял, вцепившись в дверную ручку, и чувствовал, как пол уходит из-под ног.

На лестнице послышались шаги.

Игорь.

Он спускался, взъерошенный, в старом свитере, на ходу вытирая волосы полотенцем — видимо, только что вышел из душа.

— Пап, там какой-то шум... — начал он, но осекся, увидев открытую дверь и фигуру на пороге.

Игорь остановился на нижней ступеньке. Полотенце выпало из его руки и упало на паркет. Он смотрел на Марину, и его глаза, зелёные, «интеллигентные» глаза его покойной матери, расширились.

Он смотрел на неё, на эту чужую девушку с чёрными волосами и горящими карими глазами, и в его взгляде не было ни страха, ни брезгливости. Там было что-то другое.

Восхищение.

Любопытство.

Узнавание.

Марина перевела взгляд на него. Она смотрела на Игоря, на этого высокого нескладного парня в растянутом худи, и внутри у неё, там, где она спрятала боль и ненависть, вдруг что-то кольнуло. Тёплое. Острое.

Она знала, кто он. Сын. Брат.

Но она не ожидала, что он будет выглядеть... так. Так потерянно. Так по-мальчишески.

В доме повисла тишина. Только ветер выл за дверью, завывая в щелях, и где-то далеко, на соседней улице, лаяла собака.

Иван Петрович сделал шаг вперёд, заслоняя собой проход.

— Уходите, — сказал он хрипло. — Немедленно. Я вызову полицию.

— Вызывайте, — спокойно ответила Марина. — Я ничего не украла. Я сказала правду. А правду, знаете, за это не сажают. Пока не сажают.

Она сделала шаг назад, в темноту, и за её спиной завыл ветер. В руке у неё, откуда-то из-за пазухи, появилась старая, выцветшая фотография. Она протянула её Ивану Петровичу.

— Вот. Это ваша память, Иван Петрович. Возьмите. Посмотрите. Узнаёте?

Он не взял. Он просто смотрел на фотографию. На ней была девушка — черноволосая, черноглазая, с огненным платком на плечах, стоящая на фоне Невского проспекта. Рядом с ней стоял молодой парень с серыми глазами, в дешёвом пиджаке. Он смеялся.

Это был он. Иван Петрович Земцов, двадцать три года назад.

Фотография выпала из рук Марины и упала на каменные ступени крыльца. Ветер тут же подхватил её и понёс в темноту, но Иван Петрович даже не попытался её поймать.

— Я приду завтра, — сказала Марина. — На работу. В ваш магазин. Вы меня возьмёте, Иван Петрович. Я умею продавать мебель. Я умею говорить с людьми. А если не возьмёте, я приду к вам домой. Каждый день. Буду стоять под окнами. Ваши соседи будут думать, что вы наняли цыганку погадать. Но я не гадаю, Иван Петрович. Я говорю правду. Только правду.

Она повернулась и шагнула в темноту.

— Стойте! — крикнул вдруг кто-то.

Это был Игорь.

Он сорвался с места, пробежал мимо отца, выскочил на крыльцо. На улице уже было темно, ветер бросал в лицо снежную крупу.

— Стойте! — крикнул он снова. — Как вас зовут?

Марина обернулась. За её спиной горели жёлтые огни коттеджа, и она стояла на границе света и тьмы. Она посмотрела на Игоря, и её лицо на мгновение потеряло свою каменную маску. Она выглядела... испуганной. Уставшей. Похожей на маленькую девочку, которой просто хочется, чтобы её обняли.

— Марина, — ответила она. — Меня зовут Марина.

И ушла. Быстро, легко, растворяясь в ночи, как призрак.

Игорь стоял на крыльце, смотрел ей вслед, и ветер трепал его мокрые волосы. В руке он сжимал своё полотенце, и пальцы его дрожали.

Он не знал, почему, но ему хотелось бежать за ней. Туда, в темноту. За этой странной девушкой с горящими глазами и рюкзаком за плечами.

Он не знал, что через пять минут она упадёт на колени в парке через дорогу и её стошнит от страха.

Он не знал, что она ненавидит себя за эту слабость.

Он не знал, что эта ночь — всего лишь начало.

Иван Петрович захлопнул дверь. Так сильно, что стекло в витраже задребезжало.

Он стоял в холле, опершись рукой о стену, и тяжело дышал.

Катя смотрела на него с ужасом.

— Кто это был? — прошептала она.

— Не знаю, — ответил он, но в голосе его не было уверенности. — Я не знаю.

— Ты лжёшь, — сказала она. — Я вижу, ты лжёшь.

Антонина Васильевна стояла в дверях кухни с прихваткой в руках. Она ничего не говорила. Она смотрела на барина, на его посеревшее лицо, на его дрожащие руки, и в её суровых глазах мелькнула тень печали.

Она знала.

Она всегда знала, что прошлое рано или поздно придёт в этот дом.

Просто она не думала, что у него будут чёрные волосы и глаза цвета янтаря.