Александр Гарцев – Я твоя дочь (страница 4)
Игорь вернулся в холл. Он был бледен, его глаза блестели странным возбуждённым блеском.
— Пап, — сказал он. — Это правда? Она правда...
— Иди в свою комнату, — рявкнул Иван Петрович. — Немедленно!
Игорь вздрогнул, но не двинулся с места.
— Она была в старом пальто, — сказал он тихо. — Там холодно. Ей было холодно.
В доме снова повисла тишина.
За окнами выл сибирский ветер, и где-то далеко, в темноте, мерцал огонёк. Маленький, едва заметный.
Марина шла по улице Престижной, сжимая в кармане пустую фотографию (она всегда носила копию, а оригинал прятала в рюкзаке), и плакала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал.
Она вошла в их дом.
Она посмотрела им в глаза.
И теперь она не знала, сможет ли с ними расстаться.
Глава 2. Нулевой километр
Ночь в Усть-Камчатске опустилась на город, как чёрный бархатный полог, расшитый колючими звёздами. Температура упала до минус пятнадцати, и воздух стал колким, злым, он обжигал горло при каждом вдохе и заставлял щипать глаза. Где-то за лесом, на трассе, выл ветер, и этот вой проникал в щели окон, заставлял стекла дрожать и напоминал каждому, кто был в доме, что они — всего лишь маленькие люди в огромном, равнодушном мире.
Но внутри коттеджа на Престижной было жарко. Слишком жарко. Воздух сперло от напряжения, и казалось, что стены, сложенные из кедрового бруса, вот-вот треснут от той тяжести, что повисла в холле.
Иван Петрович стоял у двери, опершись рукой о стену. Он всё ещё дышал тяжело, неровно, словно пробежал марафон. Галстук его съехал набок, воротничок расстегнулся, и на шее выступили капли пота, хотя в доме было не больше двадцати трёх градусов.
Катя стояла в двух шагах от него, скрестив руки на груди, и смотрела на мужа с выражением, которое она редко позволяла себе показывать — с холодным, расчётливым ужасом. Она выглядела как статуя: идеальная причёска, идеальное платье, идеальная маска куклы, которая только что увидела, что её хрустальный дворец построен на болоте.
— Ваня, — голос её звучал ровно, но в нём слышался металл. — Ты мне сейчас объяснишь. Кто эта девица? Почему она называет себя твоей дочерью? И почему ты побледнел, как полотно, когда она показала эту фотографию?
— Катя, дай мне минуту, — хрипло сказал Иван Петрович, не оборачиваясь.
— Минуту? — она шагнула вперёд. — Ты будешь мне говорить «минуту», когда какая-то цыганка с рюкзаком заявляется в мой дом и называет тебя папой? Я твоя жена, Ваня! Я имею право знать!
— Она не права! — рявкнул Иван Петрович, наконец обернувшись. В его серых глазах мелькнула ярость, но она была не настоящей. Она была прикрытием. Ширмой, за которой прятался испуг. — Я не знаю никакой Анны! Я не помню эту женщину! Это просто вымогательство!
Катя усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли тепла.
— Ты не помнишь, — повторила она. — А почему тогда лицо у тебя стало серым? Почему у тебя руки дрожат?
Иван Петрович посмотрел на свои руки. Они действительно дрожали.
— От холода, — сказал он, но это прозвучало жалко.
Игорь всё ещё стоял у лестницы, сжимая в руках полотенце. Он не сводил глаз с отца. В его взгляде читалось то, чего Иван Петрович боялся больше всего: разочарование. Игорь видел, что отец лжёт, и эта ложь была настолько прозрачной, что даже стены её чувствовали.
— Пап, — тихо сказал Игорь. — Она замёрзнет там. На улице минус пятнадцать, а она была в старом пуховике, нараспашку.
— Какое тебе дело? — рявкнул Иван Петрович. — Она тебе кто? Ты её вообще первый раз видишь!
— Она сказала, что она моя сестра, — ответил Игорь, и в голосе его послышалась странная, ледяная нотка. — Это неправда?
Иван Петрович открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов.
На кухне зазвенела посуда. Антонина Васильевна, которая всё это время стояла в дверях с прихваткой, наконец двинулась с места. Она подошла к барину, взяла его за локоть — жёстко, по-крестьянски, без всякого почтения.
— Иван Петрович, — сказала она негромко. — Вы бы присели. Вам плохо. Я сейчас чай принесу.
— Не надо мне чаю! — он вырвал руку. — Мне надо, чтобы эта... эта особа убралась из моего города! Мне нужно, чтобы она никогда больше не появлялась на моём пороге!
Он шагнул к двери, резко распахнул её, и в дом снова ворвался холод. Вместе с холодом ворвался звук: вой ветра, шум деревьев за забором, и где-то далеко — крик ночной птицы.
Но Марины на крыльце уже не было.
Только фотография, которую она показала, валялась на ступенях, присыпанная первым сухим снегом. Иван Петрович наклонился, поднял её. Снежинки таяли на пальцах, и под ними проступало лицо молодой женщины с чёрными волосами.
Анна.
Он смотрел на это лицо, и в голове снова возникла картина: осень 2001 года, Питер, «Санкт-Петербург», гостиничный номер с дешёвыми обоями, и она смеётся. Громко, заливисто, запрокинув голову. И чёрные волосы рассыпаются по подушке.
Он вспомнил.
«Ваня, ты правда меня любишь?»
«Конечно, люблю».
«А если я скажу, что у меня будет ребёнок?»
И тишина. И его лицо, меняющееся, каменеющее, уходящее в страх. И вокзал. Ночь. Она стоит на перроне в одном лёгком пальто и платке, сжимая в руках дешёвую сумку. А он садится в поезд и не оборачивается.
Он не обернулся.
Иван Петрович сжал фотографию в кулаке и зашвырнул её куда-то в угол холла.
— Тоня, — сказал он, почти не своим голосом. — Собери ей... собери ей вещи. Тёплые. И отдай. Завтра. Если она придёт.
— Какие вещи, барин? — спросила Антонина, и в голосе её послышалось удивление.
— Любые! — крикнул он. — У нас же есть старые куртки, сапоги. У Кати полно вещей, которые она не носит. Возьми и отдай ей! Пусть уйдёт!
Катя всхлипнула. Истерично, театрально.
— Ты хочешь отдать мои вещи этой бродяжке? — выкрикнула она. — Это мой дом, Ваня! Мой! И я не позволю какой-то цыганке ходить в моих сапогах!
— Замолчи! — рявкнул Иван Петрович, и голос его прозвучал так громко, что Катя отшатнулась. — Ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь! Она может разрушить всё! Всё, что я строил! Она может прийти в магазин, устроить скандал, пойти в газеты! Всё, что я создал за тридцать лет, может пойти прахом!
— Ты боишься не за бизнес, — вдруг сказал Игорь. Он стоял неподвижно, и в его зелёных глазах горел холодный, злой огонь. — Ты боишься за себя. Ты боишься, что окажется, что ты не идеальный. Что у тебя есть прошлое. Что ты тоже совершал ошибки.
Иван Петрович резко повернулся к сыну.
— Иди в свою комнату! — заорал он. — Я тебе сказал! Немедленно!
Игорь не двинулся.
— Она замёрзнет, — повторил он. — Ты хоть это понимаешь? Она пришла к тебе, а ты её выгнал. На мороз. Как собаку.
— Она не моя дочь! — закричал Иван Петрович, и в этом крике была такая сила отчаяния, что Антонина Васильевна на мгновение закрыла глаза.
— Она может быть чьей угодно! Мошенницей! Авантюристкой! Она просто хочет денег!
— Тогда почему ты не выгнал её сразу? — тихо спросил Игорь. — Почему ты дал ей уйти самой? Почему ты смотрел на неё так... так, будто видел призрак?
В комнате повисла тишина.
Иван Петрович стоял посреди холла, и в этом стоянии было столько поражения, сколько он не чувствовал, наверное, никогда в жизни. Он был королём этого дома, но сейчас он чувствовал себя раздетым, нищим, голым.
— Я не знаю, — прошептал он наконец. — Я не знаю, кто она.
— Ты врёшь, — сказал Игорь, развернулся и побежал вверх по лестнице, с грохотом захлопнув дверь своей комнаты.
Катя смотрела на мужа, и в её глазах была такая смесь страха и злости, что она больше не казалась куклой. Она была настоящей. Она была хищницей, которая чувствовала, что её клетка рушится.
— Ты мне всё расскажешь, — сказала она. — Завтра. Или я уйду.
И она ушла, цокая каблуками по паркету, оставив Ивана Петровича одного в холле, среди дорогого интерьера и запаха ужина, который уже остыл.