Александр Гарцев – Я твоя дочь (страница 2)

Портрет: Белокурая, с осиной талией, голубоглазая. Лицо кукольное, но с частой «маской вежливости». Когда улыбается — глаза остаются холодными. Одевается в бренды «средний-премиум» (Baon, Zarina, но мечтает о Chanel).

Особенности речи: Жеманная, но с острыми нотками. Любит английские словечки («Окей», «Сори», «Вау»). Постоянно поправляет Ивана, когда тот «неправильно» ставит вилку. С Мариной сначала любезна, но быстро чувствует в ней угрозу. Фраза-маркер: «Я, как женщина, тебя понимаю... но ты не переходи границы, хорошо? Это мой дом».

ИГОРЬ ИВАНОВИЧ ЗЕМЦОВ (17 лет) — Сын, «неловкий возраст».

Биография: Мать (Ольга) спилась и умерла в Москве 3 года назад. Отец забрал Игоря к себе. Игорь — классический «сирота при живом отце». Он ненавидит Катю, считает её стервой и охотницей за наследством. Единственная отдушина — подготовка к военному училищу (которое он не хочет, но боится сказать отцу). Он пишет стихи в стол и мечтает о Севере. В душе — романтик и максималист.

Портрет: Высокий, худой, нескладный, как жердь. Прыщавый, но с красивыми, «интеллигентными» глазами зелёного цвета (в мать). Носит растянутые худи и треники. Вечно взъерошен.

Особенности речи: Резкая, подростковая, с обилием сарказма. Отвечает односложно, но если заговорится — выдаёт целые монологи о несправедливости мира. Фраза-маркер: «Да всем пофиг, что я думаю. Я просто экспонат в этом музее».

АНТОНИНА ВАСИЛЬЕВНА (58 лет) — Прислуга/Домработница.

Биография: Живет в семье Земцовых 15 лет. Бывшая учительница химии, потерявшая мужа и сына в ДТП. Для неё Земцовы — это способ заглушить одиночество. Она видит всё, слышит всё, но молчит. Она любит Ивана как родного, но презирает Катю за «пустоту». К Марине относится настороженно, но с материнским чутьём чует в ней ту же «породу сирот», что и у себя.

Портрет: Коренастая, седая, с пучком на затылке. Лицо суровое, крестьянское, руки в мозолях. Всегда в халате или фартуке. Пахнет пирогами и хлоркой.

Особенности речи: Говорит с "о" (северное). Сухая, лаконичная. Не позволяет себе фамильярности. Фраза-маркер: «Я вас предупреждала. Только вы, барин, глухие всегда были, когда совесть зовёт».

ВАСИЛИЙ СЕРГЕЕВИЧ КУЗНЕЦОВ (50 лет) — Частный детектив.

Биография: Бывший опер МВД, выгнанный за «крышевание» (на самом деле взял вину на себя, чтоб спасти напарника). Работает в полуподвальном офисе. Ходит в старом плаще, небрит. Брал по разным делам: розыск должников, измены жён. Но это дело (поиск матери Марины) обещает быть морально сложным. Он — голос совести в романе.

Речь: Спокойная, тягучая, с паузами. «Понимаете, Иван Петрович, в этом мире есть два типа лжи: когда врут другим, и когда врут себе. С последним сложнее».

ГЛЕБ ЗЕМЦОВ (12 лет) — Сын от второго брака.

Приходит в гости на выходные. Тихий, забитый мальчик. Он единственный, кто не боится цыганских глаз Марины и первым тянется к ней, потому что чувствует в ней родственную душу (она тоже «лишняя» в этой семье). Марина, к своему ужасу, начинает испытывать к нему нежность — и это чуть не ломает её план.

ЗАХАР СТЕПАНОВИЧ (около 70 лет) — Отец Кати, пенсионер.

Появляется в гостях в 3-й главе. Старый, властный советский мужик, который видит Марину насквозь. Он — мудрый антагонист для Марины. Он говорит ей: «Ты думаешь, что борешься за правду, девочка? Ты борешься за то, чтобы папа тебя заметил. Детский сад...». Удар в самое слабое место.

Глава 1. Порог

Октябрь в Усть-Камчатске всегда наступал внезапно. Ещё вчера город тонул в золоте берёз, а сегодня с низкого свинцового неба сыпалась первая ледяная крупа, намертво примораживая к асфальту опавшие листья. Воздух пах гарью и прелой травой, а в сумерках, которые сгущались уже к пяти часам, даже фонари на Престижной казались какими-то усталыми, желтоватыми, нехотя разгоняющими кромешную тьму сибирского вечера.

Коттедж Земцовых стоял в глубине участка, отгороженный от улицы трёхметровым забором из тёсаного камня. Забор этот Иван Петрович возвёл четыре года назад, когда окончательно решил, что хочет жить «по-человечески» — то есть так, чтобы никто не лез в его жизнь, не пялился в окна и не спрашивал, почём он взял кредит на расширение сети «Дом уюта». За забором был рай: газон, который стригли раз в неделю, альпийская горка с карликовыми соснами и дом из кедрового бруса с огромными панорамными окнами, за которыми всегда горел тёплый, уютный свет.

Внутри этого света, на втором этаже, Иван Петрович Земцов завязывал галстук перед трюмо.

— Кать, ну сколько можно? — крикнул он в сторону ванной, поправляя воротничок дорогой голубой рубашки. — Я есть хочу. У меня весь день маковой росинки во рту не было.

— Иду, иду! — донеслось из-за двери. — Ты только ворчи, как старый дед. Никакого терпения.

Иван Петрович усмехнулся и глянул на своё отражение. Пятьдесят три — не возраст, если держать себя в руках. Он выглядел на сорок пять: крепкий, кряжистый, с тяжёлой челюстью и пронзительными серыми глазами, которые в молодости называли «рысьими». Седина только недавно начала серебриться на висках, но это даже придавало солидности. Дорогой костюм, часы за полтора миллиона, дом, три магазина. Всё, что он построил, начиная с девяностых с ободранного «уазика» и партии контрабандной мебели из Китая.

Он вышел из спальни и спустился вниз, в гостиную, где уже пахло мясом и специями. Антонина Васильевна хлопотала на кухне, что-то помешивая в чугунной утятнице.

Иван Петрович прошёл в холл, где висело огромное зеркало в резной раме, и остановился. Он любил этот момент: вечер, дом полон тепла, скоро ужин, молодая красивая жена спускается к нему, и можно сесть в мягкое кресло, включить новости, выпить рюмку коньяку перед едой.

Сверху зашуршали шаги. Екатерина, Катя, показалась на лестнице. Белокурая, с кукольными чертами лица, в облегающем кашемировом платье цвета бордового вина. Она всё ещё была той красавицей, которую он привёл в этот дом три года назад. Но тогда она носила дешёвые джинсы и смотрела на него с наивным обожанием.

— Ну что, доволен? — она грациозно спустилась, поправила тонкий золотой браслет на запястье. — Я сегодня вымоталась, столько дел. Твой Игорь опять не пришёл к ужину вовремя, он в своей комнате, сидит в телефоне. Я ему кричала, он даже не отреагировал.

— Оставь мальчика, — миролюбиво сказал Иван Петрович, подходя к ней и целуя в висок. — У него возраст. Учёба скоро, поступление.

— А я что? Я ничего, — пожала плечами Катя, но в её голубых глазах мелькнула лёгкая тень. — Просто хоть бы спасибо сказал, что я его кормлю.

— Он скажет, — Иван Петрович положил руку ей на плечо. — Ты сегодня красивая.

— Я всегда красивая, — улыбнулась она, но улыбка была той самой, «на публику». Иван Петрович знал эту улыбку: глаза оставались холодными, кукольно-пустыми.

Они прошли в гостиную. Антонина Васильевна уже накрывала на стол: фарфор, серебро, салфетки, бокалы для вина.

— Барин, ужин через пять минут, — сухо сказала она, поправляя вилку ровно на сантиметр.

— Спасибо, Тоня, — кивнул Иван Петрович.

Он сел в кресло, Катя устроилась на диване, поправляя подол платья. За панорамным окном плыла сибирская ночь, и на стекле проступали первые узоры морозного дыхания.

Всё было хорошо.

Идеально.

Ненадёжно.

Звонок в дверь раздался ровно в тот момент, когда Антонина Васильевна выносила из кухни утятницу.

В доме замерли. Звук был резкий, неожиданный. Он ударил по бархатной тишине вечера, как железная соха по стеклу. Иван Петрович нахмурился. Катя вскинула голову, округлив глаза.

— Кто это в такую рань? — спросила она, хотя было уже почти восемь вечера.

— Не знаю, — Иван Петрович поднялся из кресла.

Звонок повторился. Настойчивый, длинный. В этом звонке чувствовалось что-то такое, что заставляло внутренний сторожевой колокольчик внутри головы Ивана Петровича дёрнуться.

— Тоня, не открывай, — сказал он, шагнув в холл. — Я сам.

— Барин, там такой ветер, может, соседи? — спросила Антонина, но отошла от двери, держа прихватку в руках.

Иван Петрович подошёл к двери, глянул в глазок. За дверью, в свете тусклого фонаря, стояла фигура. Женская. Невысокая, худая, с чёрными волосами, которые ветер трепал и швырял в лицо. Она смотрела прямо в глазок — будто знала, что он смотрит на неё.

Звонок в третий раз.

Иван Петрович повернул замок и распахнул дверь.

Холодный воздух ударил в лицо, смешанный с запахом прелых листьев, сырости и... странным, сладковатым ароматом, как от старых шкафов и высушенных трав. На пороге стояла девушка.

Она была молодой. Лет двадцать два, может, двадцать три. Чёрные, иссиня-чёрные волосы выбивались из туго затянутого пучка, ветер трепал их и бросал на скуластое, смуглое лицо. Глаза — карие, с золотыми искрами, горели в темноте, как у дикой кошки. На ней был старенький пуховик, застёгнутый на все пуговицы, но под ним виднелся край длинной юбки. На плече висел потёртый рюкзак, из которого торчала металлическая фляжка.

Она не улыбалась. Она смотрела на Ивана Петровича в упор, и в этом взгляде было что-то тягучее, древнее, как будто она видела его насквозь, все его кости и все его грехи.

— Здравствуйте, Иван Петрович, — сказала она. Голос был низкий, немного хриплый, с лёгким южным прононсом, в котором слышалась степь и дальняя дорога. — Я к вам.