Александр Гарцев – Тень (страница 2)

— Я помогу тебе, — сказала Тень. — Я научу тебя не чувствовать боли. Ты станешь спокойным, как вода. Ты перестанешь дрожать перед учителями и Людкой. Я могу дать тебе всё, что ты хочешь. Только послушай меня.

Женька хотел закричать. Хотел вскочить и выбежать из кладовки, из квартиры, из дома, на улицу, под дождь, чтобы свет фонарей разорвал эту мглу. Но тело не слушалось. Оно было тяжёлым, как у того человека, что сидел в его комнате и пил водку.

— Кто ты? — прошептал он.

— Я — ты, — ответила Тень. — Только настоящий. Тот, который мог бы быть. Если ты примешь меня, ты перестанешь быть никем. Ты будешь мной. А я буду тобой. Только не дрожи. Не бойся. Я здесь, рядом. Я всегда был рядом. Я ждал, когда ты останешься один.

В кладовке стало холодно. Холодно, как в склепе. Женька сжал руки в кулаки, сжал так сильно, что ногти впились в ладони до боли, до крови, чтобы проснуться, чтобы понять, что это просто дурной сон, навеянный усталостью и этой тоской, которая съедала его изнутри.

— Уходи, — выдавил он, почти не дыша. — Уходи. Я тебя не знаю.

Тень на стене наклонилась к нему, будто прислушиваясь. Губы её, нарисованные тенью, изогнулись в усмешке.

— Ты меня узнаешь, — прошептала она. — Скоро. Ты придёшь ко мне сам. Всегда так. Сначала ты будешь бежать от меня. А потом придёшь сам, усталый, разбитый. И попросишь меня стереть твою боль. И я сотру, Женька. Я сотру всё. Ты станешь пустым. И тогда мы будем вместе.

Свет в кладовке моргнул. Лампочка зашипела, и на секунду в кладовке воцарилась абсолютная, непроглядная тьма.

А когда свет загорелся вновь, тень на стене была обычной. Она сидела, как он, и шевелилась, когда шевелился он. Ни усмешки, ни глаз. Только его силуэт на облупившейся штукатурке.

Женька смотрел на неё. Он смотрел на свою руку. Рука дрожала.

Он медленно встал. Подошёл к стене и провёл пальцами по той самой штукатурке, где только что видел лицо. Штукатурка была холодной, шершавой, мокрой от влаги.

— Мне показалось, — сказал он. — Мне просто показалось.

Он закрыл тетрадь, сунул её в рюкзак. Выйдя из кладовки, он захлопнул дверь и даже задвинул щеколду, которую никогда раньше не задвигал.

В комнате горел свет. Отец пришёл. Он сидел в кресле перед телевизором, где шёл какой-то старый фильм, и молча смотрел в одну точку. На столе стояла наполовину пустая бутылка.

— Здорово, — буркнул отец, не поворачивая головы.

— Здорово, — ответил Женька, проходя мимо, не глядя на него.

Он лёг на свою кровать, укрылся тонким, вытертым пледом и уставился в потолок. Там, на потолке, плясали отблески света из окна. Они ложились странными узорами, похожими на изломанные пальцы.

Он закрыл глаза. Но засыпать боялся.

Потому что теперь он знал: внутри него, в самой тёмной, самой пыльной глубине, было нечто живое. И оно ждало.

А через стену, в соседней комнате, его мама, вернувшаяся с работы, тихо плакала, зажимая рот ладонью, чтобы муж не услышал.

А Женька лежал и слушал, как капает кран на кухне. Кап. Кап. Кап.

И где-то на дне его сознания голос, похожий на шелест листвы, шептал:

«Ничего, Женька. Ты ещё придёшь. Я знаю...»

— Нет, — прошептал он в подушку. — Нет. Это всё глупости. Я — живой. Я есть. Это просто тень.

Но он уже не был уверен.

Он достал из-под подушки тетрадь и, подсвечивая себе фонариком, чтобы не разбудить отца, написал на последней странице:

«Сегодня со мной говорила моя тень. Она сказала, что я — пустота. И я боюсь, что она права. Потому что я пишу стихи, которые не мои. И я смотрю на мир, который не видит меня. Где я? Кто я? Ответа нет. Только шёпот. Только капли дождя за окном. И тень, которая ждёт меня на стене».

Он закрыл тетрадь. В окно постучали ветки тополя. Завтра будет новый день. Снова школа. Снова физика. Снова Людка, которая посмотрит на него своими смеющимися глазами и не заметит, что он тонет.

Но завтра всё будет по-другому. Он решил, что завтра он не будет бояться. Он будет как все. Он будет сильным. Даже если для этого нужно послушать тот странный голос, который обещал ему покой.

ГЛАВА 2. ХАМЕЛЕОН

Субботнее утро в городе N было похоже на вчерашний вечер: то же серое небо, тот же мелкий, нудный дождь, который не заряжал, но пробирал до костей. Женька проспал до десяти, чего с ним никогда не случалось в будни. И просыпаться не хотелось. Ему снилась кладовка. Ему снилась тень, которая махала ему рукой и звала за собой в темноту.

Но он проснулся. И первое, что он сделал — подошёл к зеркалу в прихожей.

Он долго смотрел на своё отражение. На худое, бледное лицо. На тёмные круги под глазами, которые появились после той ночи. На непослушные пряди, торчащие во все стороны, как солома на ветру. Обычное лицо. Обычный парень. Ничего страшного.

— Глюк, — сказал он своему отражению. — Просто глюк.

Но зеркало молчало. Никакого шёпота. Никакой усмешки. Только он — тощий, длинный, с этой ужасной фамилией Снегирев, похожей на чириканье.

За завтраком он наскоро проглотил холодную кашу, оставшуюся с вечера, и сунул ноги в старенькие кеды. Мама уже ушла на работу, отец храпел в своей комнате — суббота, его священный день отдыха, который он проводил либо перед телевизором, либо в горизонтальном положении.

Женька вышел во двор.

Двор у них был классический: три облезлых пятиэтажки, кольцом обступающие площадку с качелями, которые скрипели на ветру, и парой лавочек, на которых в хорошую погоду сидели бабки. Но сегодня погода была нехорошая, и двор казался вымершим. Только мокрые голуби копошились в луже у мусорных баков, да какой-то мужик в телогрейке курил у подъезда, прячась от ветра.

Женька хотел было пойти в библиотеку — к Славику, который вчера, кажется, обмолвился, что будет там копаться в каких-то книгах о Бальзаке. Но Женька не пошёл. Он подумал, что от книг у него только голова болит. И потом, Славик — это ведь тот же самый он, только аккуратный, тихий и, наверное, ещё более жалкий. А Женьке хотелось быть нормальным. Просто нормальным.

Он пошёл в школьный двор.

Школа по субботам работала, но не для уроков — для секций и собраний. И у крыльца, прямо под козырьком, где не капало, уже собралась компания старшеклассников. Женька знал их. Это были те самые парни, которые курили в туалетах, не боялись учителей и громко смеялись на переменах, потрясая мускулами. Они были шумными, они были грубыми, они были — настоящими. Не как он.

Когда Женька подошёл ближе, Серёга Шмель — коренастый, с бычьей шеей — обернулся и насмешливо прищурился:

— О, Снегирь! Редкая птица. Ты чё, заблудился?

Компания заржала. Женька почувствовал, как краснеют уши. Но он не убежал. Внутри него что-то екнуло, и вдруг голос — тот самый, шелестящий, который он слышал в кладовке, — тихо, но отчётливо прошептал:

— Не бойся. Улыбнись. Сделай вид, что тебе смешно. Они не увидят разницы. Ты просто отражаешь их. Стань зеркалом, Женька.

И Женька улыбнулся. Не своей обычной робкой, испуганной улыбкой, а широко, свободно, как будто он был здесь своим.

— Заблудился, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и даже чуть нахально. — Иду в магазин за хлебом. А тут вы, как шайка разбойников, стоите.

Он сам не знал, откуда взял эти слова. Он никогда так не разговаривал. Он даже не думал так думать. Но слова лились сами.

Парни переглянулись. Шмель хмыкнул и хлопнул его по плечу так, что Женька чуть не согнулся:

— Смотри, заговорил! А я думал, ты вообще рта не открываешь, кроме как на уроках литературы. Ладно, стой, если пришёл.

— А чё мы тут делаем? — спросил кто-то из компании — долговязый Артём, который всегда ходил в спортивном костюме и жевал жвачку с отвратительным чавканьем.

— Ждём Андрюху, — лениво ответил Шмель. — Он обещал сигареты принести. Батя его сдачу дал на проезд, а он на "Приму" потратится, дурак.

Все заржали снова. Женька тоже засмеялся. Он не понимал, что смешного в том, что Андрюха потратит деньги на сигареты, но он смеялся вместе со всеми. Он копировал их интонации. Он делал то же лицо — полунахальное, полускучающее. И внутри, на самом дне души, ему было противно. Но голос внутри шептал:

— Вот видишь? Легко, правда? Ты можешь быть любым. Ты не личность. Ты — хамелеон. И это твой дар. Принимай его.

Кто-то достал дешёвый плеер, включил музыку — какой-то металл с надрывным гитарным визгом. Парни закурили, передавая друг другу одну сигарету, хотя курить умели далеко не все. Женька тоже взял, когда ему протянули. Он затянулся — и тут же закашлялся, дым обжёг горло, глаза защипало.

— Слабак, — фыркнул Шмель, но не зло. — Не куришь, что ли?

— Редко, — выдавил Женька, вытирая слёзы. — Просто с непривычки.

— Привыкай, — посоветовал долговязый Артём. — Жизнь научит.

Они стояли так около получаса. Женька слушал их разговоры. Говорили о драках, о девчонках, о том, какой урод физрук. Говорили грубо, с матом, часто перебивая друг друга. Женька чувствовал, как он постепенно растворяется в их шуме. Он уже не был Женькой. Он был частью толпы. Его лицо не выражало ничего, кроме лёгкой ухмылки. Его мысли были чужими — пустыми, громкими, как хлопки петарды.

И в этот момент он увидел Людку.

Она вышла из подъезда соседнего дома — того, что стоял напротив школы. В руках у неё была хозяйственная сумка, из которой торчал батон. На ней была ярко-красная куртка, и в этом сером, мокром мире она казалась пятном цвета, огнём, который не мог потухнуть.