Александр Гарцев – Сказитель (страница 3)

Полина, которая всё это время молчала, вдруг подняла голову. Глаза у неё были бешеные, зрачки расширены.

— Он сейчас в доме у парней, — сказала она голосом, который не был её собственным — голосом всего, что она слышала. — Он перебирает их вещи. Ищет что-то. Что-то живое. У кого-то из них есть...

Она замолчала, схватилась за голову и закричала.

А из печи, в ответ, запели.

Тонко. Детскими голосами.

Песню о том, как из костей вырастают цветы, а из цветов — глаза.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «ТЕНИ ГОВОРЯТ ТИШЕ, ЧЕМ СВЕТ»

21 декабря 1999 года. Заболотье. 7:47 утра.

Погода: ясная до обмана — солнце низкое, белое, без тепла. Мороз градусов под тридцать, воздух сухой и звонкий, как разбитое стекло. Каждый звук слышен за версту: скрип снега под ногой, стук сердца в груди, а иногда — чей-то шёпот, который, кажется, идёт от самой земли.

Место: изба Матрёны Тихоновны. Единственный дом, где печь топится «по-живому» — не просто углями, а берёзовыми поленьями, которые пахнут детством и чем-то ещё, забытым. На стенах — половики из старых тряпок, на полках — пузырьки с травами. И странная тишина: даже мыши не скребутся. Будто дом затаил дыхание.

---

1.

Солнце в Заболотье не грело, а высвечивало — каждую трещину в бревне, каждую пылинку в воздухе, каждую морщину на лице Матрёны Тихоновны, которая сидела у печи и перебирала чётки. Не молитвенные — чёрные, из обсидиана, с узлом на конце. Узел был завязан так хитро, что, если долго на него смотреть, начинало казаться, будто он двигается.

Студенты собрались вокруг стола. Полину уложили на лавку — она всё ещё была бледной, с мокрыми висками, но дышала ровно. Лена кипятила чайник на плите, злая и сосредоточенная, как хорек. Егор сидел нахохлившись, его самодельный нож лежал перед ним на столе — Егор ни за что не признался бы, но он боялся этого ножа. Потому что сегодня утром, когда он достал его из чехла, на лезвии была кровь. Свежая. Чья-то. Не его.

Алиса стояла у окна, вглядываясь в улицу. Деревня просыпалась неправильно. Из трубы Клавдии Ефремовны шёл дым — чёрный, густой, хотя старуха не топила печь со вчерашнего вечера. Дым не поднимался в небо, а стелился по земле, облизывая сугробы, и там, где он касался снега, оставались тёмные пятна — будто снег плавился. Или горел.

— Надо уходить, — сказала Алиса, не оборачиваясь. — Сейчас. Пока светит солнце.

— Мост сломан, — напомнил Егор угрюмо. — Мы проверяли вчера. Бревна перебиты. Не насквозь, а так... будто их перегрызли. Зубами. Следов никаких.

— А спутниковый телефон? — Лена обернулась с чайником в руке. — У тебя же этот... кирпич.

Егор достал аппарат из рюкзака, нажал кнопку. Экран засветился мёртвым зелёным, побегал по шкале — и погас.

— Нет сигнала, — сказал он. — Вообще. Даже помех нет. Будто мы под колпаком.

— Мы под колпаком, — тихо сказала Матрёна Тихоновна, не поднимая глаз от чёток. — У Сказителя колпак. Он тишину навёл. Не для ушей — для железа. Железо не любит, когда его слушают старые вещи.

— Какие старые вещи? — спросила Алиса, наконец оборачиваясь.

Старуха подняла голову. В её глазах, обычно мутных, сегодня была ясность — пугающая своей трезвостью.

— Половицы, — сказала она. — Печные заслонки. Ножи. Серпы. Всё, что помнит прикосновение живого тепла. Они между собой говорят. Я их слышу. Они говорят: «Гость пришёл. Не тот, кто спросит. Тот, кто заберёт».

2.

Влад не появлялся к завтраку. Его дом — крайний, тот, который с резными наличниками и чёрным крыльцом — молчал. Окна были закрыты ставнями, но не изнутри. Снаружи. Будто кто-то из леса пришёл и закрыл Влада, чтобы не вышел. Или чтобы никто не вошёл.

— Может, его уже... — начала Лена и осеклась.

— Не думай, — оборвал Егор. — Он живой. Я слышал ночью, как он смеялся. Только смех был... не с той стороны.

— С какой?

Егор помолчал. Потом показал пальцем в пол.

— Оттуда. Из-под земли.

Полина на лавке застонала и открыла глаза. Зрачки её были неестественно широкими — такими бывают у кошек в темноте или у людей, которые видят то, что не должны.

— Он ходит, — сказала она хрипло. — Сейчас он не в доме. Он в лесу. У истока. Стоит на том самом камне, про который пела Клавдия. И... и он не один. С ним кто-то. Большой. С рогами. Но рога — это не рога. Это ветки. Он весь из веток. И из... из букв.

— Из букв? — переспросила Алиса.

— Буквы бегут по нему, — Полина закрыла глаза, и по её щекам снова потекли слёзы, но теперь она не плакала — слёзы текли сами. — Старославянские. Я их узнаю. Я их никогда не учила, но я их помню. Они значат: «Слушай. Рассказывай. Запоминай. Умри».

— Хватит, — Матрёна Тихоновна встала, подошла к Полине, положила руку ей на лоб. Ладонь у старухи была горячей, как печной кирпич. — Выйди из неё, девочка. Ты не приёмник. Ты гостья. У тебя есть право не слышать.

Полина дёрнулась, всхлипнула — и вдруг выдохнула, как выдыхают после долгого ныряния. Лицо её стало обычным: испуганным, бледным, семнадцатилетним.

— Что это было? — прошептала она.

— Сказитель искал вход, — спокойно ответила старуха. — Ты — эмпат. Ты чувствуешь других. А он — чужой. Он — все другие сразу. И ты открылась. Не открывайся больше. Держи внутри что-нибудь твёрдое. Злость. Страх. Любовь. Не пустоту. Пустота — его дверь.

3.

Они решили разделиться.

Это был глупый план, и все это понимали. Но сидеть вчетвером в одной избе, жевать картошку и ждать, когда Влад — или то, что в него вселилось — вернётся, было страшнее, чем идти. Страх, если он сидит на месте, превращается в паралич. А паралич — это смерть.

— Я иду к истоку, — сказал Егор. — Посмотрю, что там. Может, сигнал появится. Или дорога.

— Один не ходи, — попросила Лена. — Возьми меня.

— Нет. Ты остаёшься с девчонками. Я быстро.

— А если нет? — спросила Алиса.

Егор посмотрел на неё. Секунду помедлил — и достал из кармана маленькое круглое зеркальце.

— Если через три часа не вернусь, — сказал он, — выходите к истоку с этим. Смотрите в него, когда идёте. Зеркало отражает правду. Сказитель не любит правду, он любит... рассказы.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Полина.

— Дед охотник был, — Егор пожал плечами. — Говорил, в лесу всякое бывает. И если видишь не то — смотри в отражение. Оно показывает, кто на самом деле перед тобой.

Он надел рюкзак, сунул нож за пояс и вышел. Дверь закрылась за ним с протяжным в-в-в-о-о-ой — так стонет старая сосна, когда в неё вгрызается ветер.

Лена подошла к окну.

— Пошёл, — сказала она. — По тропе. Быстро.

— Смотри, как он идёт, — прошептала Алиса, подходя ближе.

Егор шёл не своей походкой. Слишком плавно. Слишком бесшумно. Как будто под ним был не снег, а вода. И ещё: его тень, которую декабрьское солнце отбрасывало далеко вперёд, была длиннее, чем нужно. И у неё было две головы. Одна — Егора. Вторая — пустая.

— Остановите его, — выдохнула Полина, но было поздно.

Егор свернул за поворот — и исчез. Не ушёл — исчез. Будто его проглотил воздух.

И в тот же миг за окном, там, где только что шёл человек, начался снегопад. Снег падал крупными хлопьями, но не белыми, а серыми, цвета старой кожи. И каждый хлопья, падая на землю, издавал тихий звук. Шёпот.

— Егор... Егор... Егор... — шептал снег. — Расскажи нам про маму. Расскажи про то, как ты боялся в темноте. Мы послушаем. Мы всё запомним. Мы всё расскажем другим.

4.

Алиса рванула дверь, но Матрёна Тихоновна схватила её за руку. Схватила так крепко, что кости хрустнули.

— Не ходи, — сказала старуха чужим голосом — голосом, в котором слышался треск костра и плач младенца. — Он уже не Егор. Он вестник.

— Какой вестник? — Алиса пыталась вырваться.

— Сказитель послал его объявить условия. — Матрёна Тихоновна отпустила руку, и на запястье Алисы остались синие следы — пять пальцев, у каждого отпечаток, но пальцы были длиннее, чем у старухи. — Он сказал: «Один ушёл. Остальные расскажут. Или останутся».

— Что расскажут?