Александр Гарцев – Сказитель (страница 2)

Его голос был его голосом. Но Алиса знала, что слышала ночью. И знала, что за чаем, когда Влад брал кружку, его пальцы легли на керамику ровно так, как кладут лапу на ветку звери, которые не умеют держать кружки.

Но она промолчала.

Потому что в экспедициях, как в сказках, правда не спасает. Правда только приближает то, чего ты боишься.

ГЛАВА ВТОРАЯ. «ПОЮЩАЯ ПЕЧЬ»

1.

Утро в Заболотье наступило не по календарю, а по настроению.

Сначала запели петухи — невидимые, откуда-то из-за тайги, где, по уверениям Клавдии Ефремовны, «птица вообще не водится, потому что место гиблое». Потом тьма за окном стала серой, потом сизой, потом в щели ставней пролез первый луч — жидкий, хилый, декабрьский. И тогда проснулась Матрёна Тихоновна.

Она встала неслышно, как привидение, и уже через пять минут в доме пахло топлёным молоком и мятой. Студенты выползали из своих углов заспанные, с синими кругами под глазами — никто не спал хорошо. Даже Егор, который вчера бахвалился, что «в тайге ему хоть на голых камнях спать», всю ночь ворочался и разговаривал во сне. На странном языке. Никто его не понял, но Полина записала обрывки на диктофон, сама не зная зачем.

— Садитесь к столу, — Матрёна Тихоновна не спрашивала, она приказывала, но тихо, будто боялась разбудить того, кто спит под полом. — У нас сегодня день трудный. Клавдия петь будет.

— А что в этом трудного? — спросила Лена, с аппетитом набрасываясь на кашу. — Посидим, послушаем, запишем. Красота.

— Трудное не в пении, — старуха посмотрела на неё водянистыми глазами, и в их глубине, на секунду, что-то блеснуло. То ли слеза, то ли блик от лампады. — Трудное в том, что сказ вас услышит. И вы ему ответить должны. Правильно. Иначе он в вас войдёт. Как в Владушку вчера.

За столом повисла такая тишина, что слышно было, как за стеной скулит половица. Или не половица.

— Что значит «вошёл»? — переспросил Егор, откладывая ложку. — В каком смысле?

Матрёна Тихоновна перекрестилась трижды, мелко, часто, почти злобно.

— Сказ — он живой. Старше всех нас. Он словом сделан, а слово, когда его много раз повторяют, обретает плоть. Плоть памяти. А память, если она сильная, может занять тело. Влад ваш... — она запнулась, подбирая слово, — ...носитель. Он с детства этот сказ в себе растил. А теперь сказ дорос.

— Так надо было не везти его сюда! — почти закричала Алиса. Она сама не ожидала от себя такого крика, но внутри всё сжалось в узел — тот самый узел, который завязался прошлой ночью у окна.

— Надо, — кивнула старуха. — Только он бы и без вас пришёл. Всё равно. Потому что он — зовущий. А зовущие всегда возвращаются в то место, где их в первый раз укусила сказка.

2.

Влад появился через час. Он был выбрит, свеж, пах одеколоном «Шипр» и держал под мышкой толстый блокнот в кожаной обложке.

— Готовы? — спросил он с порога. — Клавдия Ефремовна ждёт. Говорит, время подходящее — солнце встало, а месяц ещё не сел. Два светила в небе — два слуха у земли. Сказ, сказанный в такой час, точно запомнится.

— На кой нам, чтобы он запоминался? — буркнул Егор, но тихо. Взгляд Влада, когда тот повернулся к нему, был слишком долгим. И во рту у доцента, когда он улыбнулся, показалось слишком много зубов. Но это, конечно, была игра света.

В избе Клавдии Ефремовны было темно, даже несмотря на утро. Окна здесь выходили на север, а север, как известно, любит прятать. Старуха сидела на том же месте, у печи, но сегодня на ней был другой платок — чёрный, с вышитыми красными петухами. И странный пояс, вязаный, с узелками, которые, если присмотреться, складывались в руны.

— Садитесь в круг, — велела она. Голос её изменился: стал глубже, с хрипотцой, будто говорил не один человек, а несколько. — Руки положите на колени ладонями вверх. Не скрещивайте ноги — перекроете течение. И молчите. Пока я не спрошу.

Влад сел первым, послушно, как ученик. Он смотрел на старуху с таким благоговением, что Полине стало не по себе. Она изучала психологию и знала: такое выражение лица бывает у людей, которые вот-вот передадут себя другому. Добровольно. С радостью.

Клавдия Ефремовна закрыла глаза. Долго молчала. Печь за её спиной вдруг вздохнула — дверца слегка приоткрылась, и из топки пахнуло не дымом, а чем-то сладковатым, похожим на вяленые яблоки и... медный привкус.

— В старые годы, — начала она, и её голос поплыл, закачался, как поплавок на тёмной воде, — когда ещё река Вятка не знала, что она река, а была просто памятью о дожде, в тех местах, где сейчас мы сидим, стоял камень-ворон. Чёрный. Гладкий. И каждую ночь на этот камень садилось то, что старше богов. Не Перун, не Велес, а Слово. Простое слово. «Расскажи».

— И земля рассказывала. Всё. Как росли травы, как умирали лоси, как дети в колыбелях видели сны о будущем, которого не случится. И те, кто приходил к камню и молчал три дня, получали дар — слышать язык всего, что не умеет говорить. Листьев. Воды. Теней.

Она замолчала. В избе стало тихо. Так тихо, что Алиса услышала, как на потолке, над печью, скребётся коготь. Или не коготь.

— А потом пришли другие люди, — голос Клавдии Ефремовны сломался на полуслове, и из него полез, потёк, как смола из надрезанной берёзы, второй голос. Молодой. Звонкий. И страшный своей молодостью, потому что молодым голосом пела смерть. — Они забыли, как молчать. Они заговорили всё. И тогда Слово рассердилось. И ушло в землю. И стало ждать.

— Чего ждать? — вырвалось у Лены.

Старуха открыла глаза. На долю секунды Алисе показалось, что глаза эти — не её. Что в них смотрит кто-то огромный, древний, с вертикальными зрачками, как у козы. Или у того, кто ходит по крышам по ночам.

— Когда придёт рассказчик, — прошептала Клавдия Ефремовна. — Который не просто запишет сказ, а станет им. Впустит в себя всё, что земля накопила. И тогда — тогда граница сотрётся. И мёртвые заговорят голосами живых. А живые... живые вспомнят, кем они были до того, как родились.

3.

Она пела три часа.

Песня менялась: то плавная, как колыбельная, то рваная, с выкриками и всхлипами, то вдруг обрывалась и начиналась снова, но уже не с того места, а до того, будто время зациклилось. Влад записывал на диктофон и в блокнот одновременно, его руки летали, как крылья, но лицо... лицо было чужим. Он улыбался не своей улыбкой — широкой, ненасытной, как у волка, который нашёл тёплую кровь.

Студенты сидели в кругу, окаменев. Полина плакала — по щекам текли слёзы, и она не могла их остановить, потому что не знала, отчего плачет. Егор то бледнел, то краснел, его кулаки сжимались и разжимались в ритме песни. Лена уставилась в одну точку — на темнеющее пятно на стене, которое, казалось, дышало. А Алиса...

Алиса видела.

Она видела, как в углу избы, за печью, кто-то стоит. Ростом с ребёнка, но тень его тянулась до потолка. И этот кто-то смотрел на Влада и повторял за Клавдией каждое слово, но беззвучно, одними губами. И эти губы были... чёрными. Не накрашенными — чёрными, как головешки.

— ...и тогда Сказитель возьмёт своё... — выводила старуха.

— ...возьмёт своё... — беззвучно шевелил губами ребёнок за печью.

— ...и не останется ни одного рассказчика, который помнил бы правду...

— ...который помнил бы правду...

— ...только ложь... — голос Клавдии дрогнул, закашлялся, и песня оборвалась. Старуха схватилась за горло, задышала часто-часто, и изо рта у неё вылетела не слюна, а моток ниток. Тонких, льняных, почему-то красных.

— Баб Клав! — Матрёна Тихоновна метнулась к ней, подхватила, усадила на лавку. — Хватит, всё, хватит, матушка, не надрывайся.

Старуха отмахнулась, но её лицо было серым, как зола. Она посмотрела на Влада — долго, изучающе — и вдруг прошептала так, чтобы слышал только он:

— Получил своё, Владушка? Узнал? Та самая сказка, что бабка тебе пела? Та, от которой ты в пять лет в жар бросало?

Влад не ответил. Он закрыл блокнот, спрятал диктофон и встал. Походка его была иной — лёгкой, почти парящей. Он подошёл к печи, положил ладонь на нагретый бок. И засмеялся.

Смех был нечеловеческий. Клокочущий, ухающий, с призвуком падающих камней.

— Она пела не то, — сказал он чужим голосом. — Она пела то, что помнит. А я хочу то, что будет. И я это получу.

Он вышел вон. Дверь за ним не закрылась — она впиталась в косяк, как дым.

4.

Только тогда Алиса заметила, что в избе стало холодно. Не просто зябко — промозгло, как в склепе. Окна покрылись инеем изнутри. На стёклах, если приглядеться, проступили слова. Древние, нечитаемые, но почему-то пугающие до рвоты.

— Он вошёл в силу, — сказала Клавдия Ефремовна, вытирая рот. — Я видела. Ваш Влад теперь не ваш. Там, внутри, теперь сидит тот, кто пел моей бабке. И её бабке. И так — до самого камня.

— А кто это? — спросил Егор. Он держался за рукоятку ножа, хотя нож вряд ли помог бы.

— Сказитель, — ответила старуха. — Тот, кто собирает все страхи мира, чтобы рассказать их в один вечер. В тот самый вечер, когда старое время кончается, а новое ещё не началось. — Она посмотрела на календарь, оторванный листок с надписью «19 декабря 1999». — Сегодня последний спокойный день. Завтра он начнёт вас напевать. И вы будете слышать то, что боитесь услышать.

— А можно уехать? — быстро спросила Лена.

— Мост сломался, — грустно сказала Матрёна Тихоновна. — Да и не пустит он. Уже не пустит. Сказка заперла круг.