Александр Гарцев – Сказитель (страница 1)

Александр Гарцев

Сказитель

ГЛАВА ПЕРВАЯ. «РЕКА ПОМНИТ ВСЕХ»

Декабрь 1999 года. Вятский север. Истоки.

1.

УАЗик выдохся на двадцатом километре бездорожья.

Он стоял посреди белого безмолвия, задрав капот, как издыхающий лось, и из-под его радиатора валил пар — последний живой вздох советского автопрома. Тишина навалилась сразу, со всей тяжестью декабрьской тайги. Она была не просто отсутствием звука, она была плотной, почти осязаемой, как свежий войлок, которым здесь, говорят, утепляют могилы, чтобы мертвые не промерзали до весны.

— Ну всё, — сказал Егор Сабуров, вылезая из-за руля и с хрустом выпрямляя спину. — Приехали. Буквально.

Он пнул колесо — резина глухо охнула, и в ответ где-то в глубине леса метнулась короткая перебранка: кто-то с кем-то не поделил сухую ветку. Или не ветку вовсе.

Алиса Ветрова сидела на заднем сиденье, подтянув колени к подбородку, и смотрела на карту. Карта была старая, ещё из атласа восьмидесятого года, с выцветшими квадратиками лесов и полустёртыми названиями деревень, которых уже двадцать лет как не существовало. «Малые Пучины», — прочитала она шепотом. — «Большие Пучины. Щелино. Верхние Щели. Заболотье». Последняя была обведена красной ручкой — корявый кружок, сделанный рукой Владислава Сергеевича.

— Ну что, студенты, — голос научного руководителя прозвучал из-за УАЗа, где он возился с канистрой. — Верите в науку или будем замерзать, как последние идиоты?

Владислав Сергеевич Ветлугин — Влад для всех, кто знал его дольше пяти минут — выбрался из сугроба. Ему было тридцать пять, но сейчас, в этом свете, с воспалёнными от бессонницы глазами и рыжей щетиной, он казался древним. Древним и счастливым. Будто бы именно здесь, в этом отсутствии дорог, он наконец-то вспомнил, кто он такой.

— Два километра пешком, — сказал он, бросая на снег рюкзак. — По прямой. Тропа есть, старухи обещали.

— Какие старухи? — подала голос Полина Голубева. Она сидела там же, сзади, прижимая к себе старый кассетный диктофон — единственное ценное, что взяла из дома. — Мы с ними даже не разговаривали. Ты сам сказал: «никого не будет, сплошные руины».

— Так и есть, — Влад улыбнулся той странной улыбкой, которую в институте называли «ветлугинский глаз». — Никого. Только три дома. И две бабки. Они не считаются.

— Бабки — это кто-то, — упрямо сказала Лена Ткач, распахивая дверцу и выпрыгивая в снег по колено. Она была единственной, кто не взял с собой ничего тёплого — только драные джинсы и мамину дублёнку, в которой она походила на озябшего воробья. — Бабки — это глаза, уши и сплетни. Мы вляпались?

— Мы в экспедиции, — терпеливо напомнил Влад. — Собираем фольклор. Записываем были. Показываем, что глубинка не умерла. А вы...

— А мы просто хотим пятёрки по практике, — закончила за него Алиса, складывая карту. Она вылезла последней, носки её берцев сразу промокли. Воздух здесь пах не так, как в городе. Он пах началом. Началом чего-то такого, что уже случилось, но ещё не объявилось.

2.

Тропа оказалась не тропой, а памятью о тропе.

Она петляла между корнями, ныряла под снег и снова выныривала у замшелых валунов, которые, если верить приметам, ставили здесь ещё до татар, чтобы обозначить границу между миром живых и миром тех, кто ушёл, но не вышел. Влад шёл первым, и его поступь была странно мягкой — он ставил ногу с пятки на носок плавно, как делают охотники, чтобы не спугнуть зверя. Или как делают другие, чтобы не спугнуть то, что само на охоту вышло.

— Слушайте, — сказала Полина через полчаса хода. Она остановилась, прикрыла глаза. — Слышите? Там, впереди. Кто-то поёт.

Все остановились. Егор закатил глаза, полез за телефоном — спутниковый «Эриксон» висел у него на поясе, тяжёлый, как кирпич, и почти бесполезный. Ему хотелось верить в технологию больше, чем в уши.

— Ничего нет, — сказал он. — Ветер.

— Нет, — Полина открыла глаза. Она была бледнее обычного. — Поют. Тонко так. Де-е-е-е-нь за го-о-о-рой... Старушечьим голосом, но... но высоким. Как у девчонки.

Влад обернулся. На его лице не было удивления. Было узнавание.

— Это Клавдия Ефремовна, — сказал он тихо. — Она умеет так. Она говорит, что это голос из печной трубы. Труба помнит всех детей, которые когда-то в этой избе кричали.

— Что значит «помнит»? — спросила Лена, начиная нервничать. — Память не поёт.

— В этой деревне, — Влад почему-то перешёл на шёпот, — память делает всё, что хочет.

3.

Деревня называлась Заболотье.

Она встретила их не скрипом калиток и не лаем собак — собак здесь не было, и это было первым неправильным знаком. Она встретила их тишиной, которая стояла в трёх домах, как в трёх гробах, поставленных на попа.

Два дома были жилыми — различались по дыму, тонкой ниткой поднимавшемуся из труб. Третий, средний, с выбитыми стёклами и чёрным провалом двери, молчал. В его окнах, если долго вглядываться, можно было разглядеть что-то вроде лица — не лица, а отражения лица, которое смотрело на тебя из темноты.

— Сюда не ходить, — коротко бросил Влад, кивая на третий дом. — Там пол провалился.

— А кто живёт в крайнем? — спросила Алиса.

— Хранители, — Влад снова улыбнулся своей странной улыбкой. — Так они себя называют.

Клавдия Ефремовна оказалась маленькой, сухой, как прошлогодний гриб, старухой с удивительно белыми и ровными зубами. Она сидела на лавке у окна и перебирала сушёные травы, разложенные на газете «Правда» за 1987 год. Когда студенты вошли, она не обернулась.

— Идите к Матрёне, — сказала она голосом, в котором не было возраста. — Вам у меня не ночевать. У меня дом старый, я сама во сне хожу, задушу ненароком.

— Не задушите, — весело ответил Влад, но Алиса заметила, как дёрнулась его щека. Он вспомнил что-то. Вспомнил и выбросил.

Матрёна Тихоновна, напротив, оказалась говорливой, пухлой, с лицом, похожим на печёное яблоко. Она расцеловала всех девочек, перекрестила Егора и выдала каждому по кружке горячего сбитня — напитка тёмного, сладкого, с привкусом полыни и, как показалось Полине, чего-то ещё. Кровяного. Но она не стала спрашивать.

За ужином — картошка с солёными груздями — Влад достал диктофон, поставил его на стол.

— Клавдия Ефремовна, — сказал он почтительно, — мы к вам за сказом. За тем самым. Про исток.

Старуха отложила травы. Посмотрела на него. И вдруг улыбнулась — той улыбкой, от которой мороз идёт не по коже, а по позвоночнику, до самого копчика, где, по поверью, сидит древняя сила.

— А ты готов, Владушка? — спросила она. — Ты её уже слышал. В детстве. От бабки своей. Только забыл.

Влад побелел.

— Откуда вы знаете про бабку?

— Дорога сюда одна, — старуха вздохнула. — А память — другая. Я твою память узнала, как только ты дверь открыл. Ты от неё бежишь полжизни. А она — она здесь живёт. В каждой половице. В каждой ветке. Иди спать. Завтра спою.

4.

Ночью Алиса не спала.

Она лежала на полатях, поверх старого ватника, и слушала, как дышат девчонки. Полина что-то бормотала во сне — складывалось впечатление, что она разговаривает с кем-то очень вежливым. Лена храпела, но тихо, стеснительно.

А потом началось пение.

Оно шло не со стороны избы Клавдии. Оно шло из-под земли. Тонкое, многоголосое, как будто под полом сидел хор детей и выводил не мелодию, а предупреждение:

«Не ходи-и-и к воде-е-е... Там Куделька-а-а прядё-о-от... Из живых живые ни-и-и-ити...»

Алиса села. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышат в тайге.

Она спустилась с полатей, босиком на доски. Доски были холодными, как лёд. И пульсировали. Как будто под ними билась огромная жила.

Она подошла к окну. Месяц висел низко, жёлтый, больной, и в его свете она увидела его.

Посреди улицы стоял Влад.

Он был раздет по пояс, и на его коже, на груди и на спине, шевелились узоры — не татуировки, не рисунки, а настоящие, живые линии, которые перетекали, как вода. Его голова была запрокинута назад, и он что-то пел — беззвучно, одними губами. А напротив него, в воздухе, колыхалась тень. Не его тень. Чужая. Слишком большая. С двумя головами.

Алиса хотела закричать, но не смогла.

Потому что в этот момент Влад открыл глаза и посмотрел прямо на неё. Сквозь стекло. Сквозь холод. Сквозь полвека страхов, которые она в себе носила.

И ухнул.

Как филин. Как леший. Как тот, кто уже не помнит, как звучит человеческий смех.

Она отшатнулась от окна, упала на пол и закрыла лицо руками. А когда через минуту подняла голову — на улице никого не было. Только снег. Только месяц. Только тишина, которая теперь не казалась тишиной. Она казалась ожиданием.

5.

Утром Влад вышел к завтраку весёлый, с красными от мороза щеками, и спросил:

— Ну что, студенты, как спалось?