Александр Гарцев – Прости меня, Рекс (страница 2)

Появился в семье пять лет назад. Марина нашла его на улице — щенок, дрожащий от холода, с перебитой лапой. Принесла домой, выходила. Аркадий был против, но сдался — при условии, что собака «не будет мешать». Рекс выучил правила: не заходить в комнаты, не лаять без причины, не пачкать. Но он остался собой: ласковым, игривым, преданным. Он любит всех, но особенно — Марину и Кирилла. Аркадий для него — источник стресса: он чувствует его тревогу, его неприязнь. Рекс не понимает, почему этот человек играет с ним так жёстко, почему не моет лапы после прогулки. Но он всё равно виляет хвостом. Потому что собаки умеют прощать.

Преданный, терпеливый, игривый. Есть характер: на прогулке обязательно надо «пролаяться» — облаять всех, кто проходит мимо. Дома — тихий, ласковый. Он чувствует настроение людей: когда Аркадий в тревоге, Рекс прячется под книжный шкаф. Когда Марина грустит, Рекс кладёт голову ей на колени. Он — эмпат, как все собаки.

Мечта Рекса - любить. Быть рядом. Выжить.

Собачий язык: лай, скулёж, вздохи, виляние хвостом. Но в романе его «голос» передаётся через восприятие других персонажей — через глаза, через жесты, через молчаливый диалог.

Рекс - центральный символ нашей истории. Он — не просто собака. Он — совесть семьи, зеркало, в котором отражаются все: любовь Марины, страх Аркадия, надежда Кирилла, невинность Тимы.

Виктор Львович Гроссман, 62 года, ветеринар с сорокалетним стажем, владелец клиники «Добрый доктор»

Грузный, с седой бородой и добрыми глазами. Носит старый свитер и джинсы, на которых всегда шерсть животных. Руки — большие, тёплые, с мозолями. Он пахнет собакой, кофе и табаком.

Старый друг семьи Вересаевых. Когда-то лечил ещё кота родителей Аркадия. Видел, как Аркадий рос, как становился «зацикленным». Единственный, кто может сказать Аркадию правду в лицо — и остаться другом. Он лечит Рекса, но понимает: болезнь не только в коже, но и в семье. Он — голос разума, но его голос тонет в страхе.

Циничный, добрый, мудрый. Не любит сантиментов, но способен на глубокое сострадание. Курит трубку, пьёт крепкий чай, говорит медленно, с паузами.

Низкий, рокочущий голос. Любит присказки: «Собака — она всё понимает, только сказать не может». «Человек собаке — бог, а бог должен быть милосердным».

Наставник. Он даёт Аркадию шанс — но не может заставить его им воспользоваться. Он — тот, кто произносит вслух то, что Аркадий боится признать: «Ты не за семью боишься, Аркаша. Ты боишься за себя».

Людмила Петровна Соколова, 45 лет, дерматолог, коллега Аркадия

Строгая, подтянутая, с короткой стрижкой и острым взглядом. Носит белый халат как броню.

Работает с Аркадием пять лет. Уважает его как профессионала, но видит его слабости. Когда Аркадий приносит ей анализы Рекса, она честно говорит: «Это не лечится быстро. Но это не смертельно. Для собаки. Для детей — риск есть, но минимальный». Она — та, кто даёт Аркадию «научное обоснование» для решения. Но она же — та, кто говорит: «Ты уверен, что дело в лишае?»

Прямолинейная, рациональная, но не жестокая. Она видит больше, чем говорит.

Чёткая, быстрая, с медицинскими терминами без снобизма.

Она даёт информацию, которая подталкивает Аркадия к решению. Но она же — та, кто сомневается в его мотивах.

Анна Сергеевна Морозова, 28 лет, медсестра в клинике Аркадия

Миловидная, с рыжими волосами и веснушками. Носит яркие кофточки под халатом.

Работает с Аркадием три года. Тайно влюблена в него. Видит его тревогу, его одиночество. Она — та, кто мог бы стать «другим путём» для Аркадия, но он не замечает её. Она — та, кто случайно произносит фразу, которая запускает его галлюцинации: «Аркадий Платонович, вы так боитесь грязи, а сами себя загнали в грязь».

Эмоциональная, открытая, но не навязчивая. Она — тень надежды в жизни Аркадия.

Мягкая, с лёгким южным акцентом. Часто использует уменьшительно-ласкательные формы: «Рексушка», «деточки».

Она как Зеркало. Она отражает то, что Аркадий мог бы иметь, но не ценит. Её присутствие усиливает чувство вины.

Итак, мы познакомились со всеми нашими героями.

Начинаем.

ГЛАВА 2. УТРО В ДОМЕ ВЕРЕСАЕВЫХ

Будильник не звонил. Аркадий Платонович Вересаев никогда не пользовался будильником. Он просыпался сам — ровно в шесть двадцать три, за семь минут до того, как старые настенные часы в гостиной, доставшиеся ещё от деда, начинали свой хриплый, скрипучий бой. Эти семь минут он лежал неподвижно, глядя в потолок, и слушал. Слушал, как дышит Марина — ровно, глубоко, с едва уловимым присвистом на выдохе. Слушал, как за стеной, в детской, ворочается Кирилл — скрип кровати, шелест страниц. Слушал, как Тима бормочет что-то во сне — что-то про дракона и мороженое. Слушал, как в прихожей, свернувшись на своей подстилке, вздыхает Рекс — тяжело, по-стариковски, хотя ему всего шесть лет.

Он слушал свой дом. Проверял. Всё ли на своих местах. Все ли живы. Все ли здоровы. Все ли — чистые.

В шесть тридцать он встал. Медленно, чтобы не скрипнула кровать. Ноги коснулись пола — холодного, паркетного, с едва заметными щелями между половицами. Он знал эти щели. Знал каждую. Знал, где скапливается пыль. Знал, что Марина подметает каждое утро, но пыль всё равно возвращается. Пыль всегда возвращается.

Он прошёл в ванную. Включил свет — лампы дневного света, холодные, белые, безжалостные. Открыл кран. Вода потекла — сначала ржавая, потом прозрачная. Он подождал. Всегда ждал. Считал до десяти. Потом намылил руки. Жидкое мыло без запаха, антибактериальное, в дозаторе. Он не доверял кусковому мылу — на нём остаются микробы. Он не доверял полотенцам — их надо менять каждый день. Он не доверял... он не доверял.

Он начал считать. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать. Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три.

Двадцать три. Он остановился. Посмотрел на руки. Чистые. Красные — от воды и мыла. Кожа сухая, потрескавшаяся на костяшках. Он насухо вытер руки бумажным полотенцем — одноразовым, из рулона, который он менял каждые два дня. Бросил бумажку в мусорное ведро. Посмотрел в зеркало.

Из зеркала смотрел человек. Сорок лет — хотя ему было тридцать восемь, но выглядел он старше. Седые виски. Усталые глаза. Плотно сжатые губы. Он смотрел на себя и не узнавал. Кто этот человек? Что он делает? Зачем?

Он моргнул. Отражение моргнуло в ответ. Он наклонился ближе. Прищурился. На мгновение — всего на мгновение — ему показалось, что в зеркале не он. Что в зеркале — отец. Платон Аркадьевич. С его тяжёлым взглядом, с его презрительной складкой у рта, с его руками — большими, сильными, руками хирурга, которые никогда не дрожали.

— Ты знаешь, что делать, — прошептало отражение.

Аркадий отшатнулся. Сердце забилось чаще. Он схватился за край раковины. Посмотрел снова. В зеркале — он. Только он. Усталый, напуганный, одинокий.

Он выключил свет. Вышел из ванной.

В коридоре он остановился. Проверил. Все ли вещи на своих местах. Обувь — ровно, носки вправо. Куртки на вешалке — по сезону, не помятые. Зонт — в подставке. Ключи — на крючке. Он проверил каждый крючок. Каждую полку. Каждый угол. Всё было на месте. Всё было правильно.

Он подошёл к двери в детскую. Приоткрыл. Тихо, без скрипа. Заглянул.

Кирилл не спал. Он лежал под одеялом, с фонариком, и читал. Книга — большая, с картинками. Волки. Аркадий видел обложку. Он знал эту книгу. Сам купил её Кириллу на день рождения. Тогда ему казалось, что это хорошая идея. Теперь он не был уверен.

Кирилл почувствовал взгляд. Поднял голову. Посмотрел на отца. В его глазах — не страх. Что-то другое. Что-то твёрдое. Что-то, что Аркадий не мог назвать.

— Ты почему не спишь? — спросил Аркадий шёпотом.

— Читаю.

— Свет мешает Тиму.

— Он не мешает. Он спит.

Аркадий посмотрел на Тиму. Младший сын спал, свернувшись калачиком, подложив ладонь под щёку. Рядом с ним, прямо на кровати, лежал Рекс. Рыжевато-коричневый, с белой грудкой. Он поднял голову, когда Аркадий вошёл. Посмотрел на него. Вильнул хвостом — один раз, неуверенно.

Аркадий замер.

Он не злился. Он не чувствовал привычного раздражения — «собака в детской, шерсть на постели, микробы». Он просто стоял и смотрел. На Рекса. На Тиму. На то, как они спали рядом — собака и ребёнок, — и как это было... правильно. Как это было естественно.

Он вспомнил. Себя. Маленького. Семь лет. Котёнок. Уличный. Он принёс его домой, завернув в куртку. Котёнок дрожал. Он был тёплый. Он был живой. Он был...

— Убери, — сказал отец. — Немедленно.

— Папа, он...

— Я сказал, убери.

Он не убрал. Он спрятал котёнка в сарае. Кормил его тайком. Приходил к нему каждый день. А потом отец узнал. И заставил. Ведро с водой. Холодной. Ледяной. Котёнок барахтался. Кричал. А он держал. Держал, пока не стало тихо.

Потом отец заставил его мыть руки. Три часа. В хлорке. Кожа слезла. Он плакал. Отец смотрел. Молча.

— Пап? — голос Кирилла вырвал его из воспоминаний.

Аркадий моргнул. Посмотрел на сына. На Рекса. На Тиму.

— Рекс, — сказал он. Голос был хриплый. — Ко мне.

Рекс посмотрел на него. Потом на Тиму. Потом снова на Аркадия. Не двинулся.

— Рекс. Ко мне.

Собака вздохнула — тяжело, обречённо — и спрыгнула с кровати. Подошла к Аркадию. Села у ног. Посмотрела снизу вверх. В её глазах — доверие. Полное. Безоговорочное.