Александр Гарцев – Переполох (страница 2)

Колыбелкин молча смотрел на нее. Она сидела, прямая, как жердь, сжав руки в замок, и он видел, что в ее глазах горит не столько праведный гнев, сколько что-то другое. Обида. Обида на то, что этот статный военный мужчина с правильной военной выправкой принес яблоки не ей, а Зинаиде Петровне, которая была моложе ее на двадцать лет.

— Я поговорю с Аксеновым, — пообещал Колыбелкин, понимая, что это пустое обещание. Он не знал полковника. Тот появился в институте всего две недели назад, и они лишь мельком виделись в коридоре. Аксенов был высоким, с седыми висками, выправка — будто аршин проглотил, взгляд прямой, тяжелый, военный. Он не вписывался в местный пейзаж. Слишком чистый, слишком прямой.

— И еще, — добавила Варвара, уже поднимаясь. — Я хочу поставить вопрос о товарищеском суде. Если ситуация не изменится. Мы должны бороться за чистоту наших рядов. Лозунг партии — «Ускорение!» — но ускорение должно быть моральным тоже!

Она вышла. За ней остался запах «Красной Москвы» и чувство, что зря он соглашался на эту должность.

Колыбелкин закрыл дверь, подошел к столу, налил себе кипятка в граненый стакан с подстаканником. Подстаканник был никелированный, с потертым рисунком — паровоз на мосту. Он достал из ящика пачку грузинского чая (Раечка «достала» ему по знакомству), заварил его прямо в стакане, без заварника.

За окном, на Театральной площади, светило бледное сентябрьское солнце. По асфальту шли люди — женщины с авоськами, мужчины в плащах, дети с портфелями. Шел обычный вторник эпохи развитого социализма. Где-то там, в центре города, у ЦУМа, была очередь за импортными сапогами. А здесь, в кабинете профкома, решалась судьба яблок.

Он отхлебнул чай. Горячо. Крепко. Вкус детства, когда бабушка заваривала так же, без заварника, прямо в стакан.

Зазвенел телефон. Колыбелкин поднял трубку.

— Профком, Колыбелкин слушает.

— Николай Иванович? — голос был низким, густым, с легкой хрипотцой. — Это Аксенов. Егор Михайлович. Я прошу вас зайти ко мне в кабинет. Есть разговор.

Колыбелкин почувствовал, как внутри все сжалось. Только что о нем говорили как о развратнике, а теперь он сам звонит.

— Я сейчас подойду, — ответил он.

Он допил чай, поставил стакан в пустую раковину, одернул пиджак — вельветовый, коричневый, слегка потертый на локтях. Посмотрел на себя в маленькое зеркальце на стене. Бледное лицо, темные круги под глазами, на лбу — первая морщина, появившаяся после избрания.

— С Богом, — прошептал он. Не потому что был верующим — нет, в партию он вступил еще в институте. Просто так говорил его отец перед трудными делами.

Кабинет Аксенова был на втором этаже, в конце коридора. Раньше здесь сидел Панцирев. Дверь была открыта. Колыбелкин постучал и вошел.

Кабинет был абсолютно пустым. Голые стены, только портреты — Ленин и Брежнев, снятые с печатью. На столе — телефон и папка с документами. Сам Аксенов стоял у окна и смотрел вниз на институтский двор, где лениво грузили доски в старый ЗИЛ.

Он обернулся. Взгляд — тяжелый, изучающий. Сразу видно — человека, привыкшего командовать и не привыкшего, чтобы ему перечили.

— Садитесь, Николай Иванович.

Колыбелкин сел на стул. Стул оказался жестким, металлическим, как в военкомате.

— Я знаю, что вы недавно избраны, — начал Аксенов, не садясь, продолжая стоять у окна. — И я знаю, что к вам уже прибегали с жалобами.

Колыбелкин открыл рот, чтобы возразить, но Аксенов поднял руку.

— Я не спрашиваю кто. Догадываюсь. Варвара Сергеевна. Она уже успела высказать мне свои претензии лично. Яблоки. — он коротко усмехнулся. — Да, я принес яблоки Зинаиде Петровне. У нее маленький сын, и он болеет. У меня есть знакомый садовод, он дал мне килограмм антоновки. Дети должны есть яблоки. Это не преступление.

Он повернулся к Колыбелкину. В его глазах не было тени смущения. Только усталость и какая-то стальная решимость.

— А вы, Николай Иванович, скажите мне прямо. — Аксенов шагнул к столу, оперся на него ладонями. — Вас избрали председателем профкома. Кто вы? Исполнитель? Или человек, который будет разбираться по существу?

Вопрос повис в воздухе. Чайник в кабинете молчал — у Аксенова его не было.

— Я... — начал Колыбелкин, и голос его предательски дрогнул. — Я хочу разбираться по существу.

Аксенов кивнул, словно это был правильный ответ.

— Тогда по существу. Завтра в девять утра я встречаюсь с директором по вопросу строительства нового корпуса. Там есть проблемы с документацией. Я хочу, чтобы вы присутствовали. Как представитель трудового коллектива. Вы же теперь голос народа, верно?

Он протянул руку. Колыбелкин пожал ее. Ладонь у полковника была сухой и твердой.

— Приду, — сказал Колыбелкин.

Он вышел в коридор и перевел дух. Странное чувство. Варвара Сергеевна видела в этом человеке развратника и врага морали. А он, Колыбелкин, видел просто уставшего мужчину, который принес яблоки больному ребенку.

«Заварилась каша, — подумал он, возвращаясь в свой кабинет. — И эту кашу мне расхлебывать».

Он вошел, закрыл дверь, подошел к столу. Чайник на плите уже остыл, но на конфорке все еще лежала капля воды, которая, испаряясь, издавала тихий, почти неслышный свист.

Колыбелкин сел за стол, открыл папку с отчетом Панцирева. И вдруг заметил нечто, чего не заметил раньше. В графе «Остаток строительных материалов по состоянию на 1 сентября» стояла цифра, которая не сходилась с предыдущей ведомостью. Он перелистнул страницу назад. И еще назад.

Цифры не сходились. Ровно на двести семьдесят две тысячи рублей.

Он протер глаза. Это был обычный отчет по субботникам. В нем не должно было быть таких цифр.

Колыбелкин медленно закрыл папку и посмотрел на портрет Ленина. Ленин на портрете, казалось, усмехался.

— Что же вы натворили, Степан Кузьмич? — прошептал он в тишину.

А за стеной, в коридоре, кто-то включил радиорубку, и оттуда, хрипя и захлебываясь помехами, полилась песня:

«Нежность моя, я скучаю, я скучаю...»

Колыбелкин снова вздохнул и посмотрел в окно. На Театральной площади начинался мелкий дождь. Люди раскрывали зонты. Очередь у ЦУМа стояла, не расходясь.

Эпоха развитого социализма продолжалась. И в ней, на берегу реки, в одном проектном институте, назревала буря. Он, Николай Иванович Колыбелкин, оказался в самом ее центре.

И ничего хорошего в этом не было.

Глава 2. Академик и Снабженец

Колыбелкин ехал на заднем сиденье служебного «УАЗа» и смотрел, как город за окном постепенно теряет свою парадность. Дома становились ниже, лица — проще. Сначала проспект Карла Маркса с его витринами, потом улица Свободы с деревянными двухэтажками, а дальше — и вовсе частный сектор, заборы, грядки, и наконец — промзона.

Город заканчивался здесь, на окраине этой улицы. Дальше начиналась река, а за ней — сосновые леса, которые давали сырье для всего их института. Там, за туманом, шла заготовка леса, а здесь, на складе, его хранили, сортировали и готовили к отправке на нужды комбината и строительных объектов.

Водитель, дядя Вася, молча крутил баранку. Он был из тех шоферов, что знают все дороги в радиусе ста километров, но говорят только о погоде и о том, что «опять бензин подорожал». Сейчас он молчал, потому что погода была мерзкой — моросило, стекла запотевали, и дворники ритмично постукивали, размазывая капли по лобовому стеклу.

— Сто лет тут не был, — пробормотал Колыбелкин, когда машина въехала на складскую территорию. — Еще студентом сюда приезжал на практику.

— Сто лет, — хмыкнул дядя Вася. — А ничего не изменилось. Штабеля те же, забор тот же, начальник склада, энтот... Ермолаев, все так же водку пьет. Разве что трезвость теперь кругом.

Колыбелкин вздохнул. Да, борьба за трезвость докатилась и до складов. Теперь водку нельзя было пить на работе, а значит, ее пили в закутке между штабелями, завернув в «Комсомольскую правду».

Машина остановилась у проходной. Колыбелкин вышел, поправил пальто — осеннее, шерстяное, купленное еще в Ленинграде на стипендию — и направился к конторе склада, небольшому деревянному сараю, обшитому горбылем.

Внутри пахло махоркой и сыростью. На стене висел портрет Ленина в рамочке, рядом — график выработки, где красные флажки начинали и заканчивались где-то в середине октября. За столом сидел Ермолаев — грузный мужчина лет пятидесяти с красным носом и вечно прищуренными глазами. Сейчас он смотрел куда-то вдаль с таким видом, будто решал судьбу всей мировой революции, а на самом деле просто пытался вспомнить, куда он сунул журнал учета.

— Здравствуйте, Степан Ильич, — сказал Колыбелкин, присаживаясь на табурет. — Проверка по поручению профсоюзного комитета. Сохранность имущества. Состояние материалов перед зимой.

Ермолаев медленно повернул голову, сфокусировался на Колыбелкине и улыбнулся — такой широкой, немного пьяной улыбкой, которую можно видеть у людей, которые уже нашли утром свой «чай».

— О-о, Николай Иванович! — прогудел он. — Слышал, слышал, избрали вас. Молодым везде у нас дорога. Ну что ж, проверяйте. Все в порядке у нас. Лес лежит. Гниет, правда, но так всегда осенью. Сырость.

Колыбелкин взял журнал учета, полистал. Все было аккуратно записано, но в голове свербела та цифра из отчета Панцирева — двести семьдесят две тысячи. Он посмотрел на графу «Поступление материалов за сентябрь». Цифры были на месте.