Александр Гарцев – Переполох (страница 3)

— Пойдемте, посмотрим на месте, — сказал он, поднимаясь.

Они вышли на площадку. Туман клубился между штабелями досок и бруса. Где-то вдалеке работал кран, и стук грузовых тележек отдавался эхом. С запада, от реки, тянуло сыростью и гнилью.

Колыбелкин пошел вдоль штабелей, заглядывая между досками. Многие из них были почерневшими от влаги, покрытыми плесенью. Он машинально постучал пальцем по доске — она издала глухой звук. Гнилая. Еще одна — та же история.

— Степан Ильич, — сказал он, обернувшись. — Это что за качество? Это же сосна? Она должна была храниться в сухом виде.

— Так сухого нет, — развел руками Ермолаев. — Министерство прислало влажную. Нам сказали — принимай. Мы приняли. Что мы могли сделать? Телеграмму послать? Так они не читают.

Колыбелкин хотел возразить, но в этот момент от ворот склада донесся громкий, властный голос:

— Ермолаев! А ну-ка иди сюда!

Он узнал этот голос. Аксенов. Полковник.

Из тумана выступила фигура. Аксенов шел быстрым, чеканным шагом, одетый в черную кожаную куртку, которая, казалось, сидела на нем как военная форма. Он был без головного убора, седые волосы мокли от мороси. За ним семенил молодой парень в телогрейке — видимо, кладовщик.

— Ермолаев, — сказал Аксенов, остановившись, — а ну-ка подойди к третьему штабелю.

Ермолаев поплелся за ним. Колыбелкин последовал за ними.

Третий штабель был у самого забора. Там лежали бревна — большие, толстые, предназначенные для строительства второго корпуса института. Но когда Колыбелкин подошел ближе, он увидел, что бревна покрыты каким-то зеленоватым налетом, с торцов выпирали гнилые участки, а несколько нижних бревен насквозь прогнили, и сквозь щели уже виднелся грунт.

Аксенов развернулся к Ермолаеву.

— Это что? — спросил он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Вы мне докладываете, что все в порядке, я приезжаю с планом закладки фундамента, а тут... — он взял в руки кусок коры, она отвалилась, как бумага. — Это не лес. Это труха! Это компост! На этом черте что можно построить? Муравейник?

Ермолаев побледнел. Он мялся, переминался с ноги на ногу.

— Товарищ полковник, — забормотал он, — это ж не я... это прислали... с комбината... Они сказали — бери, что дают. Я взял.

— А вы проверяли? — Аксенов повысил голос. — Глаза у вас есть? Руки? Это ведь лес для несущих конструкций! Это не дрова!

Вокруг начали собираться рабочие. Мужчины в телогрейках, с натруженными руками, курили, поглядывали на сцену. Колыбелкин заметил, что никто не улыбается. Все смотрели серьезно. Похоже, это было не первое такое разбирательство.

— Ермолаев, я даю вам неделю, — сказал Аксенов, — чтобы составили акт на списание этого материала. Вы его списываете как непригодный. И я хочу видеть накладные, по которым это поступило. Все накладные. За полгода. Понятно?

— Понятно, товарищ полковник, — Ермолаев почти сник.

— И еще, — Аксенов шагнул ближе, понизил голос так, чтобы слышали только Ермолаев и Колыбелкин. — Вы начнете с того, что уберете из закутка между штабелями свой «чайник». Я знаю, где вы храните. Трезвость кругом, товарищ Ермолаев. Или вы хотите, чтобы мы сняли вас с должности по статье?

Ермолаев сглотнул и кивнул.

Аксенов повернулся и, не глядя на рабочих, направился к конторе. Колыбелкин пошел за ним.

— Николай Иванович, — Аксенов не оборачиваясь, — вы видели это? Это не просто гниль. Это саботаж. Кто-то специально завез сюда бракованный лес, чтобы сорвать строительство. Или чтобы...

Он не договорил. Потому что из тумана вышла Зинаида Петровна.

Она появилась неожиданно, словно вынырнула из сырого воздуха. Она была в темно-синем пальто, с папкой в руках, на голове — вязаный берет, который слегка съехал набок. Она выглядела почти девочкой среди этих грязных штабелей, мужиков и гнилой древесины.

Она подошла к Аксенову и подняла на него глаза. Взгляд — серьезный, внимательный, спокойный. Она была ниже его почти на голову.

— Егор Михайлович, — сказала она, — я принесла ведомости по финансированию на четвертый квартал. Вы сказали, что вам нужно сверить смету по третьему объекту.

Она протянула папку. Аксенов взял ее, и в этот момент Колыбелкин, стоявший в двух шагах, заметил, как изменилось лицо полковника. Только что это было лицо командира, готового отдавать приказы и снимать подчиненных. Теперь оно стало мягче. Линии смягчились, в глазах появилось что-то теплое, почти неуловимое. Он взял папку, и пальцы их на секунду встретились — обычное движение, но что-то в нем было такое, что Колыбелкин почувствовал себя лишним.

— Спасибо, Зинаида Петровна, — тихо сказал Аксенов. — Я зайду к вам вечером. Вопросы по смете есть.

— Хорошо, — кивнула она. — Я буду до шести.

Она развернулась и ушла так же тихо, как и появилась. Туман сомкнулся за ней, и она исчезла.

Аксенов постоял секунду, глядя ей вслед, потом перевел взгляд на Колыбелкина.

— Николай Иванович, — сказал он, и голос снова стал жестким, деловым, — прошу вас составить акт о состоянии материалов. Как представитель профкома. Это нужно официально. Чтобы я мог надавить на Министерство.

— Сделаю, — кивнул Колыбелкин.

Они пошли обратно к конторе. За их спинами рабочие зашумели, загалдели. Доносились обрывки фраз:

— ...приехал, шкуру спустит...

— ...он прав, лес гнилой...

— ...а Зинка-то, а? Шустрая баба...

Колыбелкин поморщился. Он услышал в этих словах не просто обсуждение, а зависть. Зависть к молодой женщине, которая пришла на склад не с отчетом, а с надеждой увидеть полковника. Или он ошибается? Он не знал. Но чувствовал, что здесь что-то не так.

Они зашли в контору. Ермолаев уже сидел за столом, разливая чай из старого закопченного чайника. Он вздрогнул при виде Аксенова.

— Не волнуйтесь, Степан Ильич, — сказал Аксенов. — Составляйте акт. Я помогу. И давайте без этой... — он кивнул на стакан, который Ермолаев поспешно спрятал под стол. — Без этого. Поняли?

Ермолаев покивал, как китайский болванчик.

Колыбелкин сел за соседний стол, взял лист бумаги, и начал записывать. Он старался сосредоточиться на цифрах, на состоянии материалов, на количестве гнилых бревен. Но в голове все время всплывала картинка — туман, штабель, и полковник, который смотрит вслед уходящей женщине.

«Так вот ты какой, академик и снабженец», — подумал он. — «Строишь планы, воюешь за качество, а сам...»

Он не додумал. Потому что в этот момент Ермолаев, опомнившись и пытаясь выслужиться, выдвинул ящик стола и достал какую-то старую, пожелтевшую папку.

— Вот, товарищ полковник, — сказал он дрожащими руками, — накладные за июль. Там еще Панцирев подписывал. Может, там что-то найдете?

Аксенов взял папку, открыл. И нахмурился.

— А это что? — спросил он, показывая на какой-то документ. — Кто подписывал этот приход?

— Это... это... — Ермолаев замялся. — Это Панцирев. Он тогда еще был проректором. Он сказал, все по плану.

— Здесь цифра не сходится с накладной, — медленно сказал Аксенов. — Здесь на тридцать кубометров больше, чем в приемном акте. Куда делся лес?

Колыбелкин поднял голову. Сердце его екнуло. Двести семьдесят две тысячи. Он смотрел на ту же папку, которую видел в своем кабинете. Те же цифры. Те же несостыковки.

— Ермолаев, — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал, — а где остальные документы? За август, за сентябрь?

— Так нету, — развел руками Ермолаев. — Панцирев их увез, когда уходил. Сказал — для отчета в Министерство.

Колыбелкин и Аксенов переглянулись. В этом взгляде было что-то общее. Понимание того, что они столкнулись с чем-то большим, чем просто гнилой лес и нерадивый складской начальник.

— Кто в Министерстве отвечает за лес? — спросил Аксенов тихо.

— Э-э... — Ермолаев нервно потер лоб. — Мурашкин. Александр Петрович. Он с Панциревым... ну, дружили.

— Дружили, — эхом повторил Аксенов. И посмотрел на Колыбелкина. — Николай Иванович, мне кажется, нам нужно как следует перетряхнуть старые бумажки. Ваши профсоюзные архивы. Есть у вас доступ к старым отчетам? К актам комиссий?

— Есть, — сказал Колыбелкин. — Но это ведь все... Как бы сказать... формальность. Это не уголовное дело.

— Пока не уголовное, — ответил Аксенов. — Но кто знает, что из этого может выйти.

Он закрыл папку и встал.

— Ермолаев, — приказал он, — завтра с утра вы приносите мне все накладные, которые у вас остались. Все до единой. Понял?

— Понял, — выдохнул Ермолаев. Он был бледным, как бумага.

Аксенов вышел из конторы. Колыбелкин последовал за ним.

На улице моросил дождь. Туман начал рассеиваться, и вдали, за рекой, стали видны контуры леса — темные, мрачные, как огромная стена.