Александр Гарцев – Овертайм (страница 3)

Лида молчала. Она помнила. Она помнила всё.

— Да, — сказала она тихо. — Я помню. Ты был молодой, красивый, весь город на тебя смотрел. Я думала: «Боже, какой мужчина. Он добьется всего. Он будет играть в сборной, мы купим квартиру в Москве, у нас будет большая семья». Знаешь, сколько мне лет, Виктор? Тридцать шесть. Я до сих пор жду ту квартиру в Москве.

— Лида, — сказал Виктор, и в голосе его впервые за три недели появилась боль. — Я не виноват, что...

— А кто виноват? — перебила она. — Я? Область? Судьба? Плохой газон? Кто?

Она подошла к столу, села напротив него. Запах дорогих духов смешался с запахом перегара и старого табака. Она поморщилась, но не отодвинулась.

— Я устала, — сказала она. — Ты слышишь меня? Я устала ждать чуда.

Виктор молчал. Он слышал. Каждое слово, каждый звук, каждый вздох.

— Ты знаешь, что сказала мне сегодня Зинаида Марковна? — продолжила Лида. — Она сказала: «Дочка, ты должна быть сильной. Ты должна его поддерживать. Мужчина без поддержки — что дерево без корней». А я ей ответила: «Мама, этот мужчина сам срубил свои корни. Я не могу поливать пень».

Виктор сжал кулак под столом. Кости хрустнули.

— Я не пень, — сказал он.

— А кто? — Лида посмотрела ему в глаза. — Кто ты? Ты был капитаном. Ты был лидером. Ты был человеком, за которым шли. А теперь ты сидишь на кухне и пьешь водку, а по телевизору показывают футбол, и ты даже не смотришь. Ты не смотришь, Виктор. Ты выключил футбол. Ты выключил себя.

Она встала, прошла к раковине, открыла кран. Вода зашумела, забилась о грязную посуду.

— Я пришла за вещами, — сказала она, не оборачиваясь. — Я забираю книги. И зимние вещи.

Виктор почувствовал, как земля уходит из-под ног, хотя он сидел на стуле.

— Ты уходишь? — спросил он. Голос его дрогнул, как у мальчишки.

Лида повернулась. В ее глазах стояли слезы, но она не плакала. Она держала себя в руках, как артистка перед выходом на сцену.

— Я уже ушла, Виктор. Три недели назад. Ты просто не заметил.

Она вышла из кухни. Он слышал, как она ходит по квартире — шаги в спальне, скрип ящиков, звон вешалок в шкафу. Она собирала вещи. Спокойно, деловито, как будто собиралась в командировку на пару дней.

Виктор смотрел в окно. Дождь не прекращался. Он лил, лил, лил, как будто хотел затопить весь город, всю страну, всю его жизнь.

Он встал. Ноги дрожали. Он прошел в прихожую, где Лида уже ставила сумки. Две большие сумки, как в аэропорт. Туда поместилась вся их совместная жизнь.

— Лида, — сказал он. — Не уходи. Я прошу. Мы поговорим. Я завяжу. Я найду работу. Я... я что-нибудь придумаю.

Она остановилась. Посмотрела на него. В этом взгляде не было злости. Только усталость, такая огромная, что она заполняла всю прихожую, вытесняя кислород.

— Ты когда-нибудь придумывал что-то, Виктор? — спросила она. — За двадцать лет? Ты говорил: «Я придумаю». А что ты придумал?

Виктор открыл рот, но не нашелся с ответом.

— Я люблю тебя, — сказал он наконец. Слова были простыми и глупыми, как мяч, который он не забил.

Лида закрыла глаза. На секунду.

— Я тоже тебя любила, — ответила она. — Любила. Прошедшее время.

Она взяла сумки, перекинула через плечо.

— К Юре, — сказала она и посмотрела на него в упор. — Он позвал меня два года назад. Когда только вернулся. Я отказалась. Я сказала: «Виктор изменится, Виктор найдет себя, я не могу бросить мужа». А он сказал: «Я буду ждать». Понимаешь? Два года. Он ждал меня два года, пока ты ждал подачи с фланга. И знаешь, что он сделал? Он построил конюшню. Он купил лошадей. У него есть бизнес, деньги, планы. А что сделал ты?

— Я играл в футбол, — прошептал Виктор.

— Ты играл в футбол, — повторила Лида. — Ты — талантливый мальчик из бедной семьи, который так и не вырос. Прощай, Виктор.

Она открыла дверь.

В коридоре было холодно. Пахло мокрым асфальтом и чужими жизнями.

— Лида, — сказал он, и голос его сорвался. — Я тебя верну. Я тебя верну, слышишь?

Она обернулась. Последний раз. Посмотрела на него, стоящего в майке и спортивных штанах, худого, бледного, с поседевшей щетиной и остановившимся взглядом.

— Ты даже мяч не вернул, Виктор, — сказала она. — Ты не забил пенальти. Что ты мне вернешь?

Дверь закрылась.

Виктор остался стоять в прихожей. Слышно было, как затихают шаги в подъезде. Как хлопает тяжелая входная дверь на первом этаже. Как заводится машина. Как она уезжает.

Он оперся спиной о стену, прикрыл глаза.

В комнате за спиной что-то скрипнуло. Дарина.

Она стояла в дверях — дочь, восемнадцать лет, красные волосы, собранные в небрежный пучок, черная футболка с надписью «Rammstein», глаза — его, Виктора, серые, но сейчас наполненные такой злостью, что он даже испугался.

— Ты, — сказала Дарина. — Ты знаешь, что ты сделал?

— Дарина, я...

— Ты просрал нашу семью, — сказала она. — Из-за тупого мяча. Из-за твоей тупой гордости. Она тебя любила, папа. Она ждала. А ты?

Виктор молчал.

— Знаешь, что я думаю? — продолжила Дарина. — Ты хотел промахнуться. Ты просто хотел упасть на самое дно, чтобы не надо было ничего делать. Чтобы никто ничего не ждал. Ну, ты упал. Смотри, как тебе нравится.

Она шагнула к нему. Встала вплотную. Дочь была высокой, почти с него ростом.

— Мама ушла к этому... жеребячьему магнату, — сказала она с отвращением. — А я уезжаю. Завтра. На Север. С Серегой. Потому что здесь мне больше нечего делать. Ты меня слышишь, папа? Нечего.

Виктор протянул руку, хотел коснуться ее плеча. Она отшатнулась.

— Не трогай меня, — сказала она тихо. — Ты все трогаешь, и у тебя все ломается. Мяч, семья, жизнь. Всё.

Она развернулась, ушла в свою комнату и захлопнула дверь.

Виктор слышал, как она рыдает за дверью. Слышал, как она кидает что-то в чемодан. Слышал, как мир рушится вокруг него.

Он пошел на кухню.

Бутылка была еще наполовину полна. Он взял ее, не глядя, поднес к губам.

Но не выпил.

Он смотрел на дождь за окном, на свою жизнь, разбитую вдребезги, и внутри него, там, где раньше была пустота, появилось что-то новое. Тонкое, острое. Боль.

Настоящая боль.

И по его щеке скатилась слеза. Первая за много лет. За десять? За двадцать?

Он не помнил, когда плакал в последний раз. Может, когда умер отец. Может, когда родилась Дарина. Он не помнил.

Но сейчас плакал.

В пустой квартире, под шум дождя и за стеной — рыдания дочери.

Он опустил бутылку на стол, закрыл лицо руками и завыл. Тихо, глухо, как зверь, который потерял свою стаю.

За окном дождь лил непрерывно, и казалось, что он никогда не закончится.

ГЛАВА 3. БЕЗ ГОЛА

Ноябрь. Завод «Гидромаш». Литейный цех.