Александр Гарцев – Овертайм (страница 2)

Гудки. Долгие, тоскливые.

— Да, — голос Лиды был ровным и холодным, как та вода на подлокотнике.

— Лида, я... — начал Виктор, и горло сжалось.

— Виктор, я тебя ждала четыре года, — сказала она. — Четыре года, когда ты обещал уйти из этого клуба. Когда ты говорил: «Сезон, еще сезон, и я найду нормальную работу». Я сегодня смотрела на тебя. Ты не бил в тот угол. Ты бил в туда, где стоит вратарь. Ты знаешь, что бил туда. Ты хотел промахнуться?

Виктор молчал.

— Я устала ждать, Виктор. Мне тридцать шесть. У меня дочь-подросток, которая ненавидит весь мир, потому что у нее отец — профессиональный неудачник. У меня работа в филармонии, где меня никто не воспринимает всерьез, потому что я «жена футболиста». Я устала.

— Лида, я...

— Я ухожу, — сказала она. — К Юре.

Юрий Соболев. Виктор знал этого человека. Владелец конезавода. Первая любовь Лиды, студенческая. Вернулся в город два года назад, разведенный, богатый. Приезжал на матчи, сидел в ложе, смотрел на Виктора. Никогда не улыбался. Смотрел, как на подопытного кролика.

— Не делай этого, — прошептал Виктор. — Лида, я тебя верну. Я...

— Ты меня вернешь? — голос Лиды дрогнул, и впервые в нем появилась боль. — Ты даже мяч не смог вернуть в ворота, Виктор. При чем тут я?

Короткие гудки.

Виктор стоял посреди улицы, сжимая телефон в руке, и мимо него проходили люди. Кто-то толкнул плечом, сказал: «Эй, мужик, очухайся».

Он очухался.

Пришел домой.

Трехкомнатная квартира в спальном районе. Серая панельная пятиэтажка. Лифт не работает. Он поднялся пешком, слушая, как тяжело и грузно гудят колени.

Квартира пахла пустотой.

Никаких вещей Лиды не было, но она забрала только самое необходимое. Платья, косметика, книги. Книги она забрала все. Даже те, которые они покупали вместе в книжном на набережной десять лет назад, когда только поженились.

На столе лежала записка.

«Дарина уехала к подруге в Питер. Скажет, когда вернется. Ключи оставляю на тумбочке.

Прости».

Виктор сел на пол. Прямо в прихожей, в бутсах, которые пахли травой, в футболке, насквозь мокрой от пота.

Он смотрел на свои руки. Те самые руки, которые забивали голы, поднимали кубки, держали маленькую Дарину, когда она родилась.

Руки, которые промахнулись.

Он встал, прошел на кухню, открыл холодильник. Там стояла бутылка водки. Он не помнил, когда ее купил. Кажется, к прошлому Новому году.

Он отвинтил крышку.

Первый глоток обжег горло, и по щеке скатилась слеза.

Где-то на улице включили фары, и их свет прорезал темноту кухни, осветил пустую раковину, пустой стул, пустую жизнь.

Виктор поставил бутылку на стол и тихо, почти беззвучно, сказал:

— Я тебя верну.

В пустоте кухни эти слова прозвучали громче всякого пенальти.

ГЛАВА 2. ДОМ, В КОТОРОМ НЕТ ТЕПЛА

Октябрь. Квартира Коваленко. Дождливое воскресенье.

Октябрь выдался мокрым.

Три недели непрерывного дождя превратили город в зеркало. Серое небо отражалось в лужах, и казалось, что земля просто растворилась, ушла в никуда вместе с летом, вместе с надеждой, вместе со всем, что еще недавно имело значение.

Виктор сидел на кухне в майке и спортивных штанах, глядя на стекло окна. Капли ползли вниз, оставляя мокрые дорожки, и он провожал взглядом каждую, потому что больше нечем было занять глаза.

Перед ним на столе стояла бутылка.

Не та, первая. Та кончилась на третий день. Эта была третья по счету. Или четвертая. Он сбился со счета, когда перестал различать дни недели.

Зазвонил телефон. Виктор не поднял головы.

Телефон звонил долго, настойчиво, потом замолк. Через минуту пришло сообщение. Он не открыл. Все равно никто не напишет ничего, что имело бы значение. Тренер? Уволен. Агент? Уехал в Москву искать новых талантов. Партнеры? Расползлись кто куда, как мокрые крысы с тонущего корабля.

Друзья. Их не было.

Не те, кому можно позвонить в три часа ночи и сказать: «Я сдохнуть хочу». Таких не было никогда. Был футбол, была команда, была жена и дочь. Теперь нет ничего.

В коридоре хлопнула дверь.

Виктор вздрогнул. Он не слышал, как открылась входная дверь. Значит, Лида была дома, в спальне. Или в комнате Дарины. Или в ванной. Он не знал. Он вообще перестал ориентироваться в собственной квартире, как на чужом поле.

На кухню вошла Лида.

Она была в бежевом пальто, мокром от дождя, с каплями воды на плечах, похожими на рассыпанный жемчуг. Дорогие сапоги на шпильке, которые она купила прошлой весной, когда еще надеялась, что они поедут в отпуск на море. Они не поехали.

Лида поставила сумку на пол и посмотрела на мужа.

Долго.

Виктор поднял на нее глаза. Мутные, красные, с синими кругами. За три недели он похудел, скулы обострились, щетина поседела. Он стал похож на памятник самому себе — разрушенный, забытый, никому не нужный.

— Ты даже не спросил, где я была, — сказала Лида.

Голос ее был ровным. Слишком ровным, как у диктора, читающего новости о чужой трагедии.

Виктор хотел ответить, но язык не слушался. Он взял бутылку, налил себе стопку. Рука дрожала, и половина водки пролилась на стол.

— Виктор, — сказала Лида. — Прекрати.

Он опрокинул стопку. Жидкость обожгла горло, но он почти не чувствовал вкуса. Только пустоту.

— Где была, — повторила она, и в голосе появилось раздражение. — Спроси.

— Где была? — послушно повторил Виктор. Голос прозвучал хрипло, как будто он не разговаривал несколько суток. Так оно и было.

— В филармонии, — сказала Лида. — Сегодня суббота. У меня концерт. Ты помнишь, что у меня есть работа? Или ты вообще ничего не помнишь?

Виктор смотрел на нее. Она была красивой. Той особенной, аристократичной красотой, которая не тускнеет от возраста, а становится глубже, как патина на старом серебре. Кто-то из знакомых говорил, что она похожа на актрису советского кино. И сейчас, стоя в мокром пальто посреди захламленной кухни, она выглядела как персонаж чужого фильма, который случайно попал в неправильную декорацию.

— Я помню, — тихо сказал Виктор. — У тебя сегодня... Вивальди.

Лида удивленно подняла бровь. Она не ожидала, что он запомнит. Он никогда не запоминал. Футбол — его жизнь, его память, его всё. Остальное — просто фон.

— Да, — сказала она. — Вивальди. «Времена года». Осень.

Она говорила о концерте, но смотрела на стол — на пустые бутылки, на крошки хлеба, на пепел, который ссыпался с сигарет прямо на скатерть, на грязную посуду, которая стояла в раковине уже несколько дней.

— У тебя здесь... — она запнулась, подбирая слово, — ...свинарник.

Виктор усмехнулся. Коротко, горько.

— Свинарник, — повторил он. — Слышал я это слово. Когда мы только поженились, ты сказала: «Виктор, у тебя в квартире свинарник». А я тебе ответил: «Это не свинарник, это мужской беспорядок». Помнишь?