Александр Гарцев – Ловители неба (страница 1)

Александр Гарцев

Ловители неба

ГЛАВА ПЕРВАЯ. «КОРЧАК И ПУСТОТА»

Ноябрь. Город N. Опорный Университет. 13:47.

1.

Аудитория 211 была вытянутой, как вагон, и пахла старыми тетрадями, мелом и чем-то сладковатым — то ли дешёвый освежитель, то ли чьи-то духи, которыми студентка залила себя с головы до ног, чтобы перебить запах вчерашней вечеринки. Алексей Гордеев стоял у доски, перебирая в пальцах кусок мела, и ждал, когда утихнет гул.

Гул не утихал. Где-то на задних рядах ржали над мемом в телефоне, в среднем ряду шуршали пакетом с сухариками, на первом — смотрели на Алексея с вежливым равнодушием, которое страшнее ненависти. Он знал это равнодушие. Оно означало: «Мы здесь, потому что должны. Рассказывай быстрее, поставь зачёт и отпусти».

Алексей прикрыл глаза. Сделал вдох — привычный ритуал, который помогал собрать мысли в пучок. Открыл.

— Януш Корчак, — сказал он негромко, но так, что гул оборвался. Пауза. Студенты замерли — не от страха, от неожиданности: обычно молодой преподаватель начинал с «здравствуйте, садитесь». — Польский врач, педагог, писатель. Он мог спастись. Трижды. Немцы предложили ему свободу. Но он выбрал газовую камеру вместе с двумя сотнями своих детей-сирот. Почему?

Тишина стала плотной, как кисель. Кто-то на первом ряду пошевелился, но ничего не сказал.

— Потому что, — Алексей повернулся к доске, написал мелом крупно, с нажимом: «ОТВЕТСТВЕННОСТЬ», — он считал, что настоящий педагог не имеет права бросать учеников. Даже на пороге смерти. Это вас чему-нибудь учит?

Студенты переглянулись. Девочка с зелёными волосами на третьем ряду подняла руку:

— А можно этот слайд скачать?

Алексей усмехнулся — горько, краешком рта.

— Слайда нет. Только доска. И ваша голова. Если, конечно, она у вас не только для того, чтобы носить шапку.

Смешок пробежал по рядам. Не злой — скорее облегчённый: А, он шутит, значит, не всё так серьёзно.

Но Алексей не шутил. Он смотрел на них — на эти молодые, гладкие, не тронутые ни морщинами, ни мыслями лица — и чувствовал пропасть. Не между ними и собой — между тем, что он хотел бы им дать, и тем, что они готовы взять. Нуль. Абсолютный нуль по шкале Кельвина, где останавливается даже атомное движение.

2.

Звонок прозвенел в 14:30. Аудитория опустела за сорок секунд — быстрее, чем если бы там объявили пожарную тревогу. Алексей остался один. Стоял у доски, разглядывая надпись «ОТВЕТСТВЕННОСТЬ», и почему-то вспомнил отца.

Отец умер два года назад. Инфаркт. Прямо на кухне, когда чистил селёдку. Алексей приехал через час — пробки, вечно эти пробки, — и отец уже лежал на полу, накрытый простынёй, которую мать натянула до подбородка, будто боялась, что мёртвый замёрзнет. Селедка так и осталась лежать на разделочной доске — с выпотрошенным брюхом, с вырезанным хребтом, с выпученным глазом.

Алексей тогда не заплакал. Не смог. Он просто сел на табуретку, взял эту селёдку, завернул в газету и выбросил в мусорное ведро. А потом пошёл в туалет, закрыл дверь и смотрел на свои руки в зеркале — руки были чистыми, без крови, без чешуи, но почему-то пахли рыбой. Пахли они селёдкой три дня. И каждый раз, когда он подносил их к лицу, он видел отца, который лежит на полу, накрытый простынёй, а из-под простыни торчат пальцы ног — жёлтые, с толстыми ногтями, как у покойника из дешёвого фильма ужасов.

— Ты мог приехать раньше, — сказала мать на поминках. Не зло — констатируя факт. — Экзамены подождали бы.

— Экзамены — это дети, — ответил Алексей. — Сто шестьдесят человек. Я не мог их бросить.

— А отца мог?

Он не ответил. С тех пор они не говорили об этом. Но мать смотрела на него с такой жалостью, которая хуже обвинения. Жалость — это когда ты уже не человек, а диагноз.

3.

В коридоре его догнала Вера.

Она шла быстро, цокая каблуками по кафелю, на ходу застёгивая куртку — молния заела на середине, и она чертыхалась сочно, по-матросски.

— Алексей, стой! Ты куда?

— Домой, — он не обернулся. — Лекции кончились.

— Ты сегодня опять на взводе. Что с тобой?

Она забежала вперёд, загородила дорогу. Вера была маленькой, почти на голову ниже его, но её умение становиться стеной сводило на нет разницу в росте.

— Со мной всё нормально, — сказал Алексей. — Просто хочу домой. Отдохнуть.

— Ты всегда хочешь домой. И отдыхаешь ты от меня. Я тебе мешаю?

Вера смотрела прямо, без моргания. В её глазах — голубых, с тёмным ободком вокруг радужки — горело то самое, что когда-то привлекло Алексея: невыносимая прямота. Она не умела лгать, не умела играть, не умела притворяться, что всё хорошо, когда плохо.

— Ты не мешаешь, — вздохнул Алексей. — Я просто... устал.

— От чего? От меня? От студентов? От жизни?

— Вера, не начинай.

— А что начинать? Ты второй месяц ходишь как тень. Не ешь, не спишь, на лекциях сам не свой. Я вчера зашла к тебе — ты сидел в темноте и смотрел в стену. Час сидел. Я постояла, постояла — ты не заметил. Я ушла. Так не может продолжаться.

Алексей хотел сказать что-то резкое — про то, что не надо лезть в душу, что у каждого бывает плохое настроение, что она ведёт себя как гиперопекающая мать, а не как девушка. Но слова застряли в горле. Потому что она была права. Он действительно сидел в темноте. И смотрел в стену. И в стене ему мерещилось — что? Отец? Селёдка? Дети, которые смеются над Корчаком? Или что-то другое, более страшное, более пустое?

— Вера, — сказал он тихо, — дай мне сегодня побыть одному. Пожалуйста. Завтра поговорим.

Она посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, которым смотрят на больных, у которых диагноз ясен, но они отказываются лечиться.

— Завтра, — повторила она. — Ладно. Но если ты не придёшь завтра — я приду сама. С отмычкой. Понял?

— Понял.

Она развернулась и ушла, громко цокая. Алексей остался стоять посреди коридора, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Не от страха, что его бросят, и он снова будет один, — от бессмысленности. Вопрос, который мучил его последние месяцы, вылез наружу, как червяк из гнилого яблока:

Зачем? Зачем ты читаешь лекции, если студентам всё равно? Зачем ты живёшь, если отец умер, а ты даже не заплакал? Зачем ты с Верой, если между вами — пропасть, которую не перепрыгнуть на каблуках?

Ответа не было.

Был только коридор — длинный, кафельный, с люминесцентными лампами, которые моргали в такт его сердцу.

4.

Домой он не пошёл.

Вместо этого свернул в книжный магазин на проспекте — тот самый, где пахло пылью и бумагой, где можно было спрятаться между стеллажами и притвориться, что ты не один, а просто выбираешь. В секции психологии он провел полчаса, перелистывая Фромма, Франкла, Ялома. Знакомые имена, знакомые мысли. Они не помогали. Они только подчёркивали: ты всё это знаешь, но тебе не легче.

— Вы ищете что-то конкретное? — спросил голос сбоку.

Алексей поднял голову. Рядом стоял мужчина лет сорока, в очках в тонкой оправе, с бородкой «под интеллектуала». Одет просто: чёрные джинсы, свитер крупной вязки, на ногах — кеды. Улыбка открытая, но не навязчивая.

— Не знаю, — честно ответил Алексей. — Наверное, ответ.

— На какой вопрос?

— На тот, который не имеет ответа.

Мужчина хмыкнул, взял с полки книгу в мягкой обложке с неброским названием: «Соты: коллективный разум и смысл бытия». Протянул Алексею.

— Попробуйте это. Не обещаю ответа, но — направление.

Алексей взял книгу. Пролистал. В аннотации говорилось о том, что человек — не остров, а часть единого «улья», и только в соединении с другими обретает бессмертие. Мысль была не нова, но сформулирована как-то по-своему: без пафоса, без научной тяжести, почти по-дружески.

— Это из какой серии? — спросил Алексей.

— Из той, где люди помогают людям, — улыбнулся мужчина. — Мы по средам собираемся в библиотеке на Ленина, 14. Приходите. Там не лекции — там разговоры. Живые. Настоящие.

Он протянул визитку. На сером картоне было напечатано:

Олег Владимирович Шатров. «Небесный Улей». Вход свободный.

— Спасибо, — сказал Алексей, сунув визитку в карман. — Может быть, зайду.

— Обязательно зайдёте, — ответил Шатров и улыбнулся так, что у Алексея по спине побежали мурашки. Не от страха — от узнавания. Будто он смотрел в зеркало, которое показывало не лицо, а душу. И душа эта говорила: «Ты не один. Мы есть. Мы тебя ждём».

Выйдя из магазина, Алексей поймал себя на том, что крепко сжимает книгу в руке, а в другой — визитку. В кармане завибрировал телефон: сообщение от Веры.