Александр Гарцев – Ловители неба (страница 3)

Алексей сел на свободный стул. Рядом оказалась женщина лет пятидесяти, с заплаканным лицом, и парень в толстовке с капюшоном, который кусал губы, будто сдерживал крик.

— Сегодня тема — вина, — продолжил Шатров. — Кто из нас не чувствовал вину? Вину за то, что сделал. За то, что не сделал. За то, что думал. За то, что не додумал. Вина — это клей, которым мы склеиваем себя с прошлым. Но прошлого нет. Есть только здесь и сейчас. И право дышать без оглядки.

Он открыл глаза. Посмотрел прямо на Алексея — и улыбнулся.

— Новый друг. Расскажите, как вас зовут. И что привело вас в „Улей“?

— Алексей, — сказал он, и голос его прозвучал чужим, будто кто-то другой говорил его ртом. — Я… я не знаю. Просто стало трудно. Очень трудно.

— Трудно — это когда поднимаешь тяжести. А вы поднимаете что-то невесомое. Пустоту. Она тяжелее, чем камень. Её нельзя положить — она только внутри. Но мы здесь для того, чтобы разделить эту тяжесть. Вы не один, Алексей. Никто из вас не один.

Алексей почувствовал, как кто-то взял его за руку. Женщина слева. Её ладонь была горячей и сухой, как печной кирпич. Она не смотрела на него, но держала крепко, с какой-то материнской неслучайностью.

— Я Надя, — прошептала она. — У меня дочь умерла. Три года назад. Я тоже думала, что не выживу. А потом пришла сюда. И теперь я живу для других. Для тех, кто ещё не пришёл.

Алексей хотел отнять руку — не потому, что ему было неприятно, а потому, что слишком хорошо. Слишком правильно. Слишком похоже на дом, которого у него никогда не было. Даже с Верой — с Верой он всегда чувствовал, что должен быть сильным. А здесь можно было быть слабым.

Здесь можно было быть своим.

5.

Через два часа, когда круг закончился, Шатров подошёл к Алексею, положил руку на плечо.

— Завтра у нас выездное занятие. За городом. Дом в лесу, печка, чай с травами. Хотите поехать?

— Не знаю, — ответил Алексей, и в голосе его не было уверенности. — Мне нужно на работу.

— Работа подождёт. А душа — нет. Она ждала вас два года. Хватит.

Алексей кивнул. Не потому что решил — потому что внутри, где-то глубоко, что-то щёлкнуло, как замок, который наконец-то открыли правильным ключом.

Выйдя на улицу, он набрал номер матери.

— Мам, — сказал он. — Я не приду на поминки. В этот раз точно не приду. Извини.

— Почему? — голос матери был ровным, но Алексей слышал, как под этим ровным — трещина.

— Я уезжаю. На семинар. Очень важный. По саморазвитию. Мне нужно.

— А Вера?

— Вера поймёт.

Он повесил трубку, не дожидаясь ответа. Сунул телефон в карман. Пошёл через парк, по чёрным, мокрым листьям, и чувствовал, как в груди разрастается что-то лёгкое, почти счастливое.

Он не знал, что это — предчувствие свободы или первые признаки капкана.

Но ему было всё равно.

Всё равно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «ЛЕС, ПЕЧКА И ЧУЖИЕ ЛИЦА»

Середина ноября 1999 года. Загородная база «Сосновка». 20:17.

Погода: за окнами пионерлагеря — сырая, липкая тьма, как разлитый чернильный раствор. Снега ещё нет, но земля промёрзла насквозь, и каждый шаг по ней звучит как хруст стекловаты. Ветер валит сухие листья в кучи, а потом разбрасывает их снова — бессмысленно, злобно, будто ищет что-то потерянное. Температура упала до минус пяти, но сырость пробирает до костей сильнее, чем любой мороз. Небо — низкое, свинцовое, без просвета. Луна прячется, звёзд нет. Только из трубы бывшей столовой валит дым — густой, белый, пахнущий не дровами, а чем-то сладковатым, вязким, похожим на запах перепревшего сена.

Место: заброшенный пионерлагерь «Сосновка» в тридцати километрах от города. В 90-е его закрыли за ветхостью, потом выкупила неизвестная организация, и теперь здесь — штаб-квартира секты «Небесный Улей». Главное здание — столовая, переделанная в общий зал: длинные столы сдвинуты к стенам, в центре — ковры, подушки, низкий круглый столик. Стены обтянуты тканью цвета охры, на них — плакаты с пчёлами, сотами и цитатами: «Ты — часть роя», «Смерти нет — есть переход». В углу — алтарь: большая свеча, горшок с мёдом, фотографии «ушедших», рамки перевязаны жёлтыми лентами. Из динамиков тихо играет музыка — эмбиент, звуки леса, колокольчики. Пахнет воском, мёдом и потом. Много людей — человек двадцать. Они сидят на подушках, некоторые с закрытыми глазами, некоторые перешёптываются. В центре, на возвышении из сложенных одеял, — Олег Шатров. Рядом с ним — Алексей, который приехал сегодня впервые.

1.

Он не должен был здесь оказаться. Утром ещё была лекция, потом разговор с завкафедрой о планах на семестр, потом встреча с Верой, которую он отменил за час до назначенного времени, сославшись на «мигрень». Мигрени не было. Было любопытство. Такое же, какое бывает у мыши, когда она нюхает мышеловку с сыром: пахнет вкусно, но откуда-то изнутри — железом и смертью.

Автобус отправился в пять вечера от здания библиотеки. Люди — тихие, одетые в светлые тона, почти все с термосами и пледами — занимали места молча, будто ехали не на семинар, а на собственные похороны. Шатров сидел впереди, не оборачиваясь. Алексей сел у окна, смотрел, как город превращается в пригород, пригород — в поля, поля — в лес. И чем дальше они отъезжали, тем легче становилось дышать. Или труднее — он уже не различал.

В автобусе к нему подсела Надя — та самая, с горячей рукой. Сегодня она была в белом свитере, без косметики, с зачёсанными назад волосами. На вид ей можно было дать и пятьдесят, и шестьдесят — возраст стёрся, осталась только скорбь, которая сочилась из каждой поры.

— Боитесь? — спросила она, не глядя.

— Нет, — соврал Алексей. — А надо?

— Не надо. Бояться здесь нечего. Только себя. Но себя бояться полезно — это начало честности.

Она замолчала. Алексей достал из рюкзака книгу «Соты», открыл наугад. Попалась фраза: «Когда ты перестаёшь быть собой, ты становишься всеми». Он закрыл книгу. Ему показалось, что строчки шевелятся, перетекая одна в другую, как… как соты.

2.

В лагере было темно, хоть глаз выколи. Фонари не горели — Шатров объяснил, что «свет портит настройку», и люди шли на ощупь, держась за руки, образуя живую цепь. Алексей шёл между Надей и парнем в толстовке — Кириллом, как он узнал позже. Рука Кирилла дрожала, но не от холода — от возбуждения.

— Вы в первый раз? — спросил Кирилл шёпотом.

— Да.

— Я тоже боялся. А потом понял: здесь настоящее. Там, за забором, — фальшивка. Работа, учёба, долги — всё это не имеет значения. А здесь — имеет. Здесь ты нужен.

— Кому?

— Нам. Рою.

Они вошли в столовую. Тепло ударило в лицо — не сухое, печное, а влажное, как в бане. Музыка обволакивала, воздух был густым, пахло мёдом и травами. Люди сидели на подушках — кто-то медитировал, кто-то тихо плакал, уткнувшись в плечо соседа. Алексей почувствовал себя лишним, но не в том смысле, который привык — «чужой среди своих», — а в том, что он ещё не готов к этому уровню откровенности.

Шатров поднялся на возвышение, похлопал в ладоши. Музыка стихла.

— Дорогие пчёлы, — сказал он. Голос его был тихим, но слышал каждый слог. — Сегодня к нам присоединился новый спектр. Его зовут Алексей. Он преподаватель. Он учит детей, но забыл научить себя. Поприветствуем его.

Все головы повернулись к Алексею. Не враждебно — ласково, как стадо овец смотрит на пастуха, когда тот приносит соль. Двадцать пар глаз. У некоторых — пустых, у некоторых — светящихся, у одной женщины в углу — абсолютно чёрных, без зрачков, как у рыбы.

— Спасибо, — выдавил Алексей. — Я… я просто хочу понять.

— Понимание придёт, — кивнул Шатров. — Но сначала нужно раздеться.

— В каком смысле?

— Снять броню. Ту, что вы носите каждый день. Броню лектора, броню сына, броню мужчины, который знает ответы на все вопросы. Здесь нет вопросов. Здесь только со-чувствие. Вы готовы?

Алексей хотел сказать «нет». Хотел встать, выйти на холод, сесть в автобус и уехать обратно в город, к Вере, к матери, к его душной квартире с видом на гаражи. Но вместо этого он кивнул.

— Готов.

3.

Ритуал назывался «Исповедальный круг». Все сели так, чтобы видеть друг друга. Шатров зажёг большую свечу в центре, поставил рядом горшок с мёдом и фотографии «ушедших» — тех, кто, по словам Шатрова, «перешёл в коллективное сознание». Алексей заметил, что на одной из фотографий — молодая девушка, очень похожая на Надю.

— Мы начинаем с того, кто готов открыться, — сказал Шатров, обводя взглядом круг. Его взгляд остановился на Наде. — Надя, ты поделишься?

Женщина кивнула. Она вышла в центр, села на колени, положила руки на бёдра ладонями вверх. Голос её был тихим, но без слёз.

— Я убила свою дочь, — сказала она. — Не специально. Я просто… не заметила, как она заболела. У неё был жар, а я думала — капризы. Поехала на работу. Вернулась — а она уже не дышала. Врачи сказали: менингококковая инфекция. Счёт шёл на часы. Если бы я вызвала скорую сразу — она бы жила. Я не вызвала. Я убийца.

Алексей оцепенел. Кто-то в кругу заплакал, кто-то протянул руку, чтобы погладить Надю по голове. Шатров сидел неподвижно, с лицом, на котором читалось принятие. Не осуждение, не жалость — именно принятие.

— Ты не убийца, — сказал он мягко. — Ты — человек, который ошибся. И ты уже заплатила. Каждый день. Каждый час. Твой счёт оплачен. Теперь ты можешь быть свободной.

— Я не могу, — прошептала Надя.

— Можешь. Скажи: я прощаю себя.