Александр Гарцев – Гордый (страница 3)

План не сработал.

Мастер Морозов стоял у раздаточного стола — низкий, плотный, в промасленной куртке и кирзовых сапогах. Руки — как корни: узловатые, с жёлтыми ногтями. Он поднял глаза на Колю и ничего не сказал. Только кивнул в сторону верстака, где уже ждали Пётр, Виктор, Аня и Люда.

Четверо стояли в ряд, как в школьном строю. Пётр — в своей рабочей куртке, закатал рукава до локтя, предплечья в синих прожилках. Виктор — в чистом трико, на голове бумажная шапочка, которую он явно принёс сам. Аня — в льняном платье, поверх фартук, из-под фартука торчит тесёмка блокнота. Люда — в спортивных штанах и выцветшей майке, волосы стянуты в тугой узел.

Коля подошёл и встал с краю. Не рядом с Петром — достаточно далеко, чтобы не касаться плечом.

— Значит так, — начал Морозов. Голос у него был тихий, но его было слышно лучше, чем крик. — Практика — три недели. Станки не трогать без меня. Заготовки — только по разметке. Вопросы есть?

— Какое задание на диплом мы можем отсюда взять? — спросил Виктор. Деловито, без подобострастия.

Морозов посмотрел на него долго. Потом на остальных.

— Сначала — научитесь держать рубанок. Потом поговорим.

— Я умею держать рубанок, — сказал Виктор. Не вызывающе, но твёрдо.

— Дома — может быть. В цеху — научишься заново.

Морозов повернулся и пошёл к станкам. Остальные потянулись за ним.

Коля задержался на секунду. Оглядел цех: станки — старые, немецкие, ещё довоенные, на каждом — табличка с датой последнего техосмотра. На стеллажах — груды липовых заготовок, штабеля стружки в мешках. В углу — шкаф для инструментов, открытый, и оттуда торчат рукоятки стамесок, засаленные, отполированные тысячами касаний.

Двадцать один день. Я выдержу. Но я не останусь здесь дольше.

Он сделал шаг — и в тот же момент его рубашка зацепилась за край верстака. Ткань треснула, но не порвалась — осталась нитка, белая, как снег, на сером дереве.

Коля дёрнулся, вытащил нитку и, не глядя, сунул её в карман.

— Держи рубанок так, — Пётр подошёл неслышно, взял инструмент с верстака. — Левую руку на переднюю рукоятку, правую — на заднюю. Не сжимай. Вес должен идти от плеча, а не от кисти.

Коля хотел сказать, что знает. Что ему не нужны уроки от парня из вечерней школы, который учился по обрывкам. Но Пётр уже вложил рубанок ему в руки — бережно, как младенца — и отошёл.

Дерево оказалось тёплым. Колода липы — сухая, светлая, с едва заметными годовыми кольцами. Коля провёл пальцем по поверхности и почувствовал ворс — не гладко, не шершаво, а как-то… живо.

Потрогай, — сказал бы Морозов, но он ещё не говорил. — Она не ждёт оценки. Она ждёт руки.

Коля поставил заготовку на верстак, прижал струбциной. Рубанок лёг в ладони тяжело, непривычно. Он сделал первый проход — стружка снялась тонкая, паутинная, завилась колечком и упала на пол.

Второй проход — глубже. Рубанок запел, не заскрипел, а именно запел — низко, густо, как виолончель.

— Молодец, — сказал Пётр. Не похвала — констатация.

Коля промолчал.

К обеду он сбил пальцы. Не порезал — стёр кожу на подушечках, так что больно было держать кружку. Он пил чай из алюминиевой кружки, чувствуя, как кипяток обжигает раны, и не морщился.

Виктор сидел напротив, чертил что-то в блокноте — схему подающего механизма, которую хотел усовершенствовать.

— Ветров, — сказал Виктор, не поднимая головы. — Твой отец в строительстве? Не может он тебя отмазать?

— Не отмазать, а перераспределить, — поправил Коля. — И он уже работает над этим.

— Значит, уезжаешь?

— Не уезжаю. Перевожусь в проектное бюро. Здесь мне делать нечего.

Аня, которая сидела с краю и писала в блокноте, подняла глаза.

— А что ты умеешь, Коля? — спросила она тихо. Не с вызовом — с любопытством.

Коля замер.

— Что?

— Ну, в проектном бюро. Ты умеешь чертить? Считать? Проектировать?

— Учусь.

— А здесь ты тоже учишься. Просто другому.

— Игрушкам? — Коля усмехнулся.

— Дереву, — сказала Аня и снова уткнулась в блокнот.

В четыре часа, когда смена кончилась, Коля не пошёл к автобусу. Он вернулся в цех — один. Сел за верстак, где лежала его заготовка. На ней остались следы рубанка — неровные, кое-где с задирами.

Он провёл пальцем по годовым кольцам.

Если я уйду сейчас — они подумают, что я сломался. А я не сломался. Я просто выбираю другое.

Но почему-то он не уходил. Сидел, слушал, как остывает металл станков — с тихим, едва слышным «тик-тик-тик». Как где-то на улице лает собака и звенит трамвайный звонок.

Потом встал и вышел.

Вечер. Тот же туман, что утром, теперь поднялся и превратился в облака — редкие, перистые, розовые на закате. Река течёт медленно, как будто устала за день. На набережной пусто — только старуха кормит голубей и парень в кожаной куртке слушает плеер, отбивая ритм ногой.

В общежитии на Ленина, в комнате на третьем этаже, горит свет. Там — четверо: Пётр, Аня, Виктор, Люда. Через полчаса туда войдёт Коля Ветров. И впервые за долгое время скажет вслух то, о чём думал на набережной.

Но это будет позже. А сейчас — он идёт по улице, сжимая в кармане бумажку с телефоном отца. Позвонить он не позвонил. И уже знает, что не позвонит. По крайней мере, сегодня.

Комната общежития на троих оказалась комнатой на пятерых. Тесная, с низким потолком, с запахом жареной картошки из общей кухни. На стене — вырезка из «Комсомолки» с портретом Гагарина и кнопка, на которой висело зеркальце. На подоконнике — герань в горшке и пачка «Явы».

Коля вошёл, когда Пётр и Виктор уже играли в дурака на расстегнутой газете. Люда чистила картошку — сидела на корточках у входа, ведро между колен. Аня читала в углу на кровати — не лёжа, а подобрав ноги под себя, как в детстве.

Коля сбросил туфли (в цеху он не надевал рабочую обувь — стерпел бы, но не стал унижаться). Запонки блеснули в свете настольной лампы, когда он положил руки на стол.

— Слушайте, — сказал он. Не громко, но так, чтобы все услышали. — Я не для этого сюда пришёл. Я учился четыре семестра на «отлично». Я писал курсовые, которые принимали без замечаний. И меня послали на фабрику игрушек — чтобы я строгал лошадок?

Виктор отложил карты.

— А что ты хотел? Красный диплом и отдельный кабинет?

— Я хотел проектного бюро. Чертежи, расчёты. Настоящую инженерную школу. А не это.

Он махнул рукой — туда, где за окном были цеха, стружка, станки.

Люда не обернулась. Чистила картошку, кожура падала в ведро с сухим шорохом.

— А дерево, по-твоему, не настоящая школа? — спросила она. Не поворачиваясь.

Коля промолчал.

— Я не про то, — сказал он после паузы. — Вы не понимаете. Здесь нечем дышать. Это не моё место.

— А чьё же? — спросила Аня тихо. — Петра? Моё? Виктора?

— Я не хотел… — начал Коля.

— Нет, ты скажи, — Аня закрыла блокнот. — Ты считаешь, что ты выше этого? Выше нас?

Коля медленно поправил запонку. Серебро холодило пальцы.

— Я считаю, что способен на большее. Чем строгать доски.

Пётр молчал всё это время. Сидел, положив руки на стол — раскрытые ладони, как доски. Потом медленно поднял глаза.

— Скажешь тоже — «большее», — сказал он. Голос ровный, без нажима. — А дерево для кого?