Александр Гарцев – Гордый (страница 2)

Он ещё не знал, что настоящая жизнь уже началась. И что она сидит сейчас на другой скамье — в двух кварталах от набережной, перебирает в блокноте стихи и ждёт встречи, о которой не подозревает. А на заводской окраине мастер Иван Кузьмич точит очередную игрушку и раскладывает по ящикам стружку, пахнущую липой и временем.

Коля об этом не знал. Он шёл и поправлял запонку.

А ветер с реки, тот самый, что не мог пошевелить воду, вдруг подул ему в спину. Слабый, тёплый, почти незаметный. Но волосы на затылке шевельнулись.

Тишина не значит пустота.

Он подумал это в третий раз за день. И не улыбнулся.

Глава 2. Повестка в практику

Актовый зал техникума пахнет мастикой, потом и надеждой. Три ряда стульев, сколотых в звенья, как вагонные сиденья, сцена с портретом Ленина и кумачовым полотнищем: «Слава труду!». Лампы дневного света гудят ровно, как ульи.

Студенты третьего курса сидят кто где. Девчонки кучкуются справа, перешёптываются о нарядах и мальчишках. Парни — кто расселся враскачку, будто им всё равно, кто — вытянувшись, будто уже на собеседовании.

Коля Ветров выбрал место на втором ряду от сцены, у прохода. Не в первом — не надо лизнуть, и не в последнем — не надо прятаться. Ровно так, чтобы Зинаида Павловна его видела, но не могла сказать, что он выпячивается.

На нём свежая рубашка, другая, не вчерашняя, но запонки те же. Серебро блестит под лампами, когда он поправляет левый манжет. Авторучка — чёрный «Паркер», корпус тяжёлый, почти как медицинский инструмент — лежит на раскрытом блокноте. Коля взял блокнот в кожаной обложке, хотя можно было и тетрадку. Но тетрадка — это как авоська с кефиром.

Порядок требует формы. Иначе это не порядок, а навал.

Зинаида Павловна выходит на сцену. Сорок два года, короткая стрижка, строгий костюм, но ворот блузки расстёгнут на одну пуговицу — для доверия. Она не читает с бумажки, говорит памятью, только иногда заглядывает в ведомость.

— Товарищи студенты! Летняя производственная практика — это не просто пункт учебного плана. Это ваше боевое крещение. — Голос у неё низкий, с хрипотцой. — В этом году предприятия области ждут вас. Заводы, фабрики, строительные управления. Работа предстоит серьёзная. Я сейчас назову группы и направления.

По залу идёт шумок. Кто-то толкает соседа локтем, кто-то выдыхает: «Лишь бы не в лесопункт».

Коля берёт ручку. Кладёт пальцы на колпачок — не откручивает, только держит. Ждёт.

Зинаида Павловна называет группу за группой. Первый курс — склады, подсобные работы. Второй — помощники мастеров. А третий — распределение по специальности.

— Группа Т-31: Соловьёв Пётр, Ветров Николай, Ковалёва Анна, Зорин Виктор, Громова Людмила — фабрика деревянных игрушек, цех резчиков. Мастер — Морозов Иван Кузьмич.

Коля замирает на долю секунды. Перо «Паркера» касается бумаги и замирает.

Фабрика игрушек. Игрушек.

Он ожидал проектного бюро. Чертежи, расчёты, кульман, линейки, запах ватмана. Уже видел себя за столом в отделе главного инженера — макет здания, остро заточенные карандаши, тишина, нарушаемая только скрипом рейсфедера.

А вместо этого — игрушки. Погремушки, лошадки, матрёшки. Дерево, которое надо резать, шлифовать, красить.

Это ошибка. Техникум не мог меня туда послать. Я же показывал зачётку, оценки, характеристики.

Он всё ещё держит ручку, но не пишет. Лист блокнота остаётся чистым, только в углу — жирная точка от нажатого пера.

Сзади, через ряд, кто-то кашляет. Коля не оборачивается.

Зинаида Павловна продолжает, её голос уже мешается с гудением ламп. Но Коля не слушает. Он смотрит прямо перед собой — на кумачовое полотнище, где буквы «Слава труду!» сложены из плотной ткани, а за ними, под потолком, течёт краска.

Он поправляет запонку. Левой рукой, как всегда.

Я позвоню отцу. Сегодня же. Это недоразумение разъяснится.

Рядом, через проход, сидит парень в потёртой рабочей куртке — Пётр, как назвала Зинаида Павловна. Пётр не сутулится, но и не вытягивается. Сидит так, будто может просидеть здесь час, день, неделю — и ему всё равно. Ладони у него на коленях, раскрытые, мозолистые, как доски.

Коля краем глаза замечает эти ладони и отводит взгляд.

Ну что ж. Хотя бы не в лесопункт. Игрушки — это всё-таки культура. Может, удастся взять тему диплома по художественной обработке. Не провал, а перегруппировка.

Он всё ещё убеждает себя, когда ловит на себе взгляд. Слева, через три кресла, сидит парень с аккуратной стрижкой, в чистом свитере. Виктор, как его — Зорин. Виктор смотрит на ручку. На «Паркер». Тот блестит под лампой, и взгляд у Виктора не завистливый — оценивающий. Как у человека, который знает, сколько стоят хорошие инструменты, потому что сам паяет радиоприёмники и считает каждый резистор.

Коля не отводит глаз. Смотрит ровно на секунду дольше, чем нужно для вежливости. Потом опускает взгляд на блокнот и, наконец, пишет:

«Фабрика деревянных игрушек. Морозов И.К. Цех резчиков».

Аккуратно, печатными буквами. Как будто это не направление, а приговор, который он обжалует в кассационном порядке.

Собрание заканчивается. Студенты встают, шумят, складывают стулья. Зинаида Павловна что-то говорит старостам у сцены.

Коля закрывает блокнот, кладёт «Паркер» в нагрудный карман — колпачком вверх, чтобы все видели — и выходит в коридор. Он идёт быстро, но не бежит. Достаточно быстро, чтобы не догонять.

В коридоре — запах хлорки и дешёвого табака. У окна курят девчонки, держат сигареты щепотью, как в кино. Коля проходит мимо, не глядя.

Сзади — шаги. Не один человек, двое.

— Ветров! — окликает голос. Твёрдый, командный.

Коля останавливается. Не резко, а плавно, как учили на уроках танцев. Оборачивается.

Виктор Зорин и Пётр Соловьёв. Виктор — впереди, Пётр — на полшага сзади, будто не в группе, а так, рядом.

— Слышал, ты на фабрику, — говорит Виктор. Не вопрос, констатация. — Я тоже. И Соловьёв. И девчонки. Полгруппы.

— Я слышал, — отвечает Коля. Спокойно, без интонации.

Виктор смотрит на карман, где торчит «Паркер». Потом в глаза.

— Ручка хорошая.

— Да, — Коля не добавляет «спасибо». Просто подтверждает факт.

— А работать ей не придётся. На фабрике руками надо, а не ручкой.

Коля медленно поправляет запонку. Большой палец левой руки скользит по серебру.

— У каждого свой инструмент.

Виктор усмехается, но не зло — скорее, пробует на прочность.

Пётр за его спиной молчит. Ладони снова разжаты, висят вдоль тела. Он не смотрит на Колю — куда-то в стену, где висит расписание звонков. Но Коля чувствует: этот всё видит. Каждое движение запонок, каждое слово, каждый сантиметр дистанции.

Они уже что-то обо мне решили. Без меня. Как будто я — экспонат.

— Ладно, — говорит Виктор. — Увидимся на практике. Не опоздай в первый день.

Они расходятся. Виктор и Пётр уходят в сторону мастерских. Коля — к выходу.

На улице — вечерняя прохлада, небо ещё светлое, но уже сизое. Коля вдыхает воздух, чувствуя, как оседает на лёгких гул актового зала.

Я не останусь на этой фабрике. Даже если придётся звонить самому министру.

Но почему-то он не идёт к телефонной будке. Идёт к остановке, садится в переполненный автобус и едет в общежитие.

Весь путь он держит руку в кармане брюк, сжимая «Паркер» в кулаке. Ручка нагревается, становится тёплой, почти живой.

Он не пишет. Он просто держит.

Глава 3. Отказ от цеха

Утро. Над Кировом ещё висит туман — молочный, плотный, как простыня, которую вымочили и не отжали. К семи часам он начнёт сползать к реке, обнажая крыши хрущёвок, трубы завода, крышу драмтеатра. Пахнет бензином от первых автобусов и мокрой землёй с газонов, которые полили перед рассветом. По улице Ленина тянутся люди с портфелями — никто не улыбается, но и не хмурится: обычное утро обычного города, где на заборе ещё не просохла вчерашняя краска, а в воздухе висит обещание жары.

Фабрика деревянных игрушек стоит на выезде из города, в Корчемкино, за железнодорожным переездом. Два корпуса: старый, кирпичный, с копотью на стенах, и новый, сборно-щитовой, где пахнет смолой и окалиной. Внутри — цех: бетонный пол в масляных пятнах, станки вдоль стен, стружка под ногами хрустит, как снег в декабре. Окна под потолком, выходят на север, поэтому свет здесь всегда серый, даже в солнечный день.

Коля Ветров переступил порог цеха в восемь ноль-пять. Не потому, что опоздал — хотел войти последним, чтобы видеть всех, а не быть видимым.