Александр Гарцев – Джентльмен (страница 2)

А на сцене — маленькой, в форме полумесяца, с микрофоном на изогнутой стойке — стоял он. Борис Королёв. Сорок лет ему тогда было, но выглядел он на все тридцать пять — чёрные кудри, седина только на висках, нос с горбинкой, пиджак в клетку, рубашка — белоснежная, воротник расстёгнут на две пуговицы.

— Дорогие мои, — сказал он в микрофон, и голос его — хрипловатый, чуть с надрывом, как у человека, который только что пропустил рюмку, но ещё не напился, — звук накрыл зал, как волна. — Вы меня слышите?

— Слышим, Боря! — крикнули из дальнего угла. Там, за столиком у окна, сидели свои: Лёва с портфелем, Колян в спортивном костюме, два коммерсанта с бритыми затылками.

— А слышите — так слушайте, — усмехнулся Борис. — Песня новая. Только с гор.

Он взял аккорд на гитаре — не электрической, а простой, акустической, старой, с потёртым грифом, — и запел.

«Владимирский централ, ветер северный...»

Зал выдохнул. Все. Как один. Официантки замерли с подносами. Эдик перестал жевать. Даже дождь за окнами, казалось, стих — слушал, чёрт, тоже поддался.

Потому что Борис Королёв пел не просто песню. Он пел жизнь. Ту самую, которую они все жили: грязную, страшную, весёлую, безнадёжную. Про друзей, про воров, про «держись, браток, не вешай нос». Он не был профессиональным вокалистом — нет. Временами фальшивил, на высоких нотах срывался, голос садился. Но в этой фальши была правда. Такая, что коммерсанты с бритыми затылками начинали смотреть в стол, а Колян — циничный Колян! — смахивал слезу.

Я — это он. Борис. Потому что я пишу от первого лица, договорились? Я — тот самый певец, который стоял на сцене "Луны" в тот промозглый ноябрь. Я — тот, кто кричал в микрофон: "Не вопрос, братишки!", раздаривал деньги, как фантики, и верил, что так будет всегда.

Звали меня тогда — и позже, и сейчас, в этой исповеди — Борис Королёв. Без отчества, звёздно. Хотя по паспорту я Борис Степанович, сын водителя автобуса и уборщицы из ДК. Но об этом — потом. Сначала — взлёт.

Тот вечер я помню до запятой. Зал был полон — человек двести, не меньше. В основном свои, местные, но были и приезжие — из Владимира, из Тулы, даже из самой Москвы один чёрт с золотым «дипломатом». Платили они не за еду. Платили за атмосферу. За то, что я мог. За то, что я умел — не петь, нет. Я умел делать праздник.

Я вышел на бис три раза. На третий раз Эдик уже хмурился — бесплатно, мол, не положено. Но я махнул рукой: "Эдик, не вопрос, это за мой счёт!". И спел «Очи чёрные» — по-старинному, почти по-цыгански.

Когда я закончил, в зале повисла тишина. А потом — грохнули. Рёвом, свистом, топотом. Встали все. Даже те, кто сидел в инвалидной коляске у выхода — встал, опершись на подлокотники, и хлопал.

Вот в тот момент я и понял: я не просто певец. Я — явление. Я — Борис Королёв. Я — Джентльмен.

Потом, после концерта, был фуршет. Столы ломились: осетрина, балык, икра, водка "Абсолют" — да какая разница, что импортная, не в деньгах счастье. Лёва, мой администратор, сидел рядом, строчил что-то в блокноте, считал расходы. Колян уже был навеселе, разливал коньяк по рюмкам, подливал мне и приговаривал: "Боренька, золотой вы человек! Не жадный! Душевный! Джентльмен!".

Мне понравилось это слово. Джентльмен. Не "браток", не "артист", а — джентльмен. Солидно. Благородно.

— Колян, — сказал я, поднимая рюмку. — За друзей! За то, чтобы никогда не знать счёта деньгам! В смысле — чтобы они всегда были!

— Чтоб не переводились! — подхватил Колян.

Выпили. Закусили. Я обвёл глазами зал — своих, знакомых, чужих. Все улыбались, все кивали. В углу плакала какая-то женщина — не от горя, от умиления. Я поймал её взгляд, подмигнул.

Потом подошёл Лёва. Сухой, деловой, в очках. Положил передо мной бумажку — счёт за вечер.

— Боря, — сказал он тихо. — Мы сегодня потратили две с половиной тысячи. Гонорар — три. Получается, осталось пятьсот. На жизнь.

— Хорошо, — ответил я, не глядя.

— Не "хорошо", — Лёва вздохнул. — Это ненормально. Ты должен экономить. Концертов через год будет меньше. Поверь старому цинику.

Я засмеялся. Громко, запрокинув голову, так, что пиджак треснул на плече.

— Лёва, дорогой! Ты свой портфель когда в последний раз открывал? Там не деньги, там скелеты. Живи проще! Мы же артисты! Мы не считаем, мы дарим!

Лёва ничего не сказал. Он закрыл блокнот, сунул в портфель и вышел курить. Я смотрел ему вслед и думал: "Странный человек. Боится. Чего бояться, когда есть я? Когда весь город у моих ног? Когда каждый вечер — праздник?"

Я тогда не знал, что праздники кончаются.

Никто не знает.

За окнами всё так же лил дождь. Но в ресторане горели огни, и я — Джентльмен — стоял в центре этого света, как солнце. И верил, что никогда не закачусь.

Как же я верил.

ГЛАВА 2. «ДРУЗЬЯ-ТОВАРИЩИ»

Город N. Ресторан «Луна», банкетный зал «Люкс» — отдельная комната с кожаными диванами, массивным дубовым столом и люстрой из чешского стекла, которую Эдик выменял на два ящика коньяка у какого-то рыночного дельца.

Время действия: декабрь 1993 года. За окнами — первый снег, крупный, мокрый, который тает на лету, не успев прикрыть грязь. Внутри — жарко, тесно и душно от сигаретного дыма и запаха жареного мяса.

Тот декабрь выдался тревожным. По телевизору показывали танки у Белого дома, Гайдар ушёл в отставку, рубль скакал, как блоха, люди в очередях дрались за гречку. А в ресторане «Луна» было всё так же: люстры, икра, «Абсолют», и Борис Королёв — живая легенда города N.

Я сидел во главе стола — как положено, на почётном месте. Справа — Лёва, слева — Колян. Дальше — коммерсанты из Москвы (не те, что на прошлой неделе, а новые, с такими же бритыми затылками, в таких же малиновых пиджаках). Эдик присел на минуту, опрокинул рюмку, ушёл дела делать. Официантки сновали с подносами: горячее, холодное, горячительное.

Я чувствовал себя царём. Нет — больше. Я чувствовал себя центром вселенной. Каждое моё слово ловили, каждая шутка вызывала смех, каждая песня — аплодисменты. Я угощал, я дарил, я был источником. Источником тепла, денег, праздника.

Колян — верный мой Колян — разливал коньяк и не забывал подливать мне. Сам он пил меньше, но вид делал, что пьянее всех: язык заплетался, глаза масленые, руки тянулись обниматься.

— Боренька, — сказал он, наклонившись к моему уху, — вы сегодня не в ударе? Устали? Может, домой?

— Какой домой? — я удивился. — У нас гости! У нас Москва!

— Ну, как знаете, — Колян отодвинулся и посмотрел на Лёву. Тот сидел молча, пил минералку, кушал рыбу. Лицо непроницаемое — очки, усы, ни улыбки, ни хмури.

— Лёва! — крикнул я через стол. — Ты чего как не родной? Водку пей! Сегодня можно!

— Нельзя, Боря, — ответил он ровно. — Завтра у тебя концерт в соседнем областном центре. Выезд в восемь утра. Если я напьюсь — кто машину поведёт?

— Жена твоя поведёт! — засмеялся Колян. — Или я! У меня права есть!

— У тебя, Коля, прав нет уже года три, — Лёва поправил очки. — Ты их просрочил, когда в запой ушёл в прошлом декабре.

Колян покраснел. Замолк. Я почувствовал неловкость — Лёва мог быть жёстким, когда хотел. Но я не любил ссор. Я любил, чтобы всем было хорошо.

— Ладно, ладно, — сказал я, поднимая рюмку. — За друзей! За то, чтобы не ссориться! Лёва, ты пьёшь?

Он вздохнул. Взял рюмку. Выпил. Скривился — как от лекарства.

— За друзей, — повторил он без энтузиазма.

В дверь постучали. Заглянула официантка — молодая, красивая, с карими глазами. В руках — поднос с фруктами: ананас, виноград, мандарины — в декабре, в девяносто третьем, когда мандарины были роскошью.

— Борис Степанович, — сказала она робко, — это вам. От тех господ. Которые в малом зале. Сказали — комплимент. За творчество.

Я посмотрел на фрукты. И вдруг — обида кольнула. Почему они мне дарят? Почему не я им? Я же Борис Королёв. Я должен дарить, а не принимать.

— Скажи им спасибо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но в следующий раз пусть не беспокоятся. У меня всё есть.

Официантка кивнула и вышла. Колян уставился на ананас — глаза загорелись.

— Боря, можно? — спросил он, протягивая руку.

— Бери, — махнул я. — Всё бери. Я не жадный.

За столом заулыбались. Колян отхватил кусок ананаса, чавкнул, сок потёк по подбородку. Коммерсанты из Москвы переглянулись — я заметил этот взгляд. В нём читалось: "Чудит артист. Но пусть чудит, раз угощает".

Лёва вышел курить. Я вышел за ним — в коридор, где пахло хлоркой и кофе. Он стоял у окна, смотрел на снег, дымил сигаретой «Данхилл».

— Лёва, ты чем недоволен? — спросил я прямо.

Он обернулся. Посмотрел на меня долго, внимательно, как смотрят на рентгеновский снимок.

— Я не недоволен, Боря. Я тревожусь.

— О чём?

— О тебе. О твоих деньгах. О твоих друзьях.

— Каких друзьях?

Он кивнул в сторону зала.

— Колян у тебя деньги тырит. Я давно заметил. Не много — понемногу. Сдачи не докладывает, с мелочи карман. А ты не смотришь. Тебе всё равно.