Александр Гарцев – Альфа Прайм (страница 1)

Александр Гарцев

Альфа Прайм

Основные персонажи

– **Айрис-Мария Гален**, 35 лет, исследователь Института Интеллектуального Развития, главная защитница идеи удаления чувства любви из сознания людей. Высокий интеллект сочетается с острым восприятием окружающего мира. Высокорослая, изящная, с прозрачными глазами и бледной кожей.

– **Каэл-Артем Дорси**, 38 лет, офицер космической разведки, разочаровавшийся в технократическом подходе к развитию. Изначально согласен с Айрис, но впоследствии подвергает сомнению правильность принятых решений. Прямой, открытый, с развитой интуицией.

– **Орас-Игорь Сорокин**, 50 лет, заведующий Институтом Интеллектуального Развития, главный идеолог программы уничтожения любви. Харизматичен, убедителен, контролирует процесс внедрения решений.

– **Каллиста-Элена Руссо**, 30 лет, компьютерный инженер, тайно противодействующая программе уничтожения любви. Именно она познакомит Каэля с древними учениями, содержащими призывы к гуманизму и состраданию.

Период действия

Далекое будущее.

Место действия

Планета Альфа-Прайм, остров: Альфа-Сити, столица высокоразвитой цивилизации, расположенная на искусственном острове в океане.

Глава 1 Постановка вопроса

Альфа-Сити, Высший Совет. Цикл 1287, фаза гармонии

Зал заседаний парил над океаном.

Прозрачные стены, сотканные из силовых полей и тончайшего стеклопласта, создавали иллюзию, что трибуна висит прямо в воздухе, на высоте трехсот метров над волнами. Вода внизу дышала медленно и ритмично, как грудь спящего великана. Солнце клонилось к закату, окрашивая горизонт в оттенки расплавленного золота и бледной лаванды – идеальный градиент, просчитанный атмосферными регуляторами для вечернего успокоения граждан.

Каэл-Артем Дорси стоял у дальней стены, прислонившись плечом к невидимой преграде. С этой позиции он видел всех. И всех – слышал.

Восемнадцать членов Совета сидели за полукруглым столом из полированного обсидиана. Их лица были спокойны. Слишком спокойны. Каэл ловил себя на мысли, что уже месяц не видел на Альфа-Прайм ни одной морщины, возникшей от искреннего смеха или гнева. Люди здесь улыбались ровно настолько, насколько требовал этикет. Ни больше. Ни меньше.

– Мы подошли к финалу, – голос Орас-Игоря Сорокина заполнил зал без усилителей. Он не нуждался в них – интонации заведующего Институтом Интеллектуального Развития резали пространство с хирургической точностью. – Цивилизация прошла долгий путь. Огонь. Колесо. Пар. Электричество. Атом. Квант. Сознание. Мы научились управлять материей, пространством, временем. Мы победили болезни. Мы стерли границы между мирами.

Он сделал паузу, и в этой паузе Каэл услышал, как где-то далеко внизу кричат чайки. Живые. Настоящие. Их не запрограммировали на вечернее успокоение.

– Но внутри нас, – Сорокин коснулся пальцами виска, – до сих пор живет зверь.

Голограмма вспыхнула над столом.

Цифры поплыли в воздухе, кроваво-красные на фоне закатного неба. Каэл знал эту статистику наизусть – ее вдалбливали в школы, транслировали в каждый дом, впечатывали в инфополе города. Но сейчас, глядя на парящие в воздухе символы, он впервые почувствовал их вес.

Пять техногенных катастроф. Двенадцать миллионов погибших. Эпоха Хаоса – 347 лет регресса.

Все из-за любви.

Из-за того, что главный инженер колонии на Проксиме-бета бросил пост, чтобы спасать женщину, которую любил. Реактор остыл без контроля. Город замерз за три часа.

Из-за того, что правительница Второй Земли ослепла от ревности и приказала уничтожить флот соседей. Гражданская война длилась поколение.

Из-за того, что мать, обезумевшая от потери ребенка, заблокировала эвакуационные шлюзы, требуя вернуть ей сына. Спасательные капсулы не вышли. Тысячи людей сгорели в атмосфере.

– Любовь – это вирус, – продолжил Сорокин, и голос его стал мягче, почти отеческим. – Когда-то он помогал нам выживать. Связывал людей в племенах, заставлял защищать потомство, толкал на подвиги. Но вирус мутировал. Из инструмента выживания он превратился в инструмент самоуничтожения.

Каэл перевел взгляд на Айрис-Марию Гален.

Она сидела по правую руку от Сорокина, чуть откинувшись на спинку кресла. Высокая, изящная, с прозрачно-голубыми глазами, в которых, казалось, отражалось небо, а не то, что происходило в зале. Бледная кожа светилась в лучах заката фарфоровым блеском. Она слушала внимательно, чуть склонив голову, и Каэл вдруг поймал себя на том, что пытается вспомнить, как пахнут ее волосы.

Он не видел ее три года. С тех пор, как ушел в Разведку.

Три года вдали от Альфа-Прайм. Три года среди примитивных миров, где люди еще не научились прятать чувства.

– Мы предлагаем финальную коррекцию, – Айрис встала. Ее голос звучал иначе, чем у Сорокина – в нем не было напора, была убежденность. – Не уничтожение, а трансформацию. Мы не вырезаем часть личности. Мы удаляем только яд.

Голограмма сменилась.

Теперь над столом парила модель человеческого мозга – миллиарды нейронных связей, пульсирующих мягким голубым светом. Айрис шагнула внутрь проекции, и сияющие нити прошли сквозь ее тело, не оставляя следа.

– Лимбическая система, – она коснулась воздуха, и область в центре модели загорелась алым. – Древний отдел. Отвечает за агрессию, страх, привязанность. Здесь рождается любовь. И здесь же – ненависть.

Алый цвет пульсировал, заливая зал тревожным свечением.

– Мы научились разделять. Квантовый резонатор эмоций позволяет избирательно воздействовать на нейронные кластеры. Мы уберем только те, что вызывают страдание. Ревность. Страх потери. Болезненную зависимость. Одержимость.

– А что останется? – спросил кто-то из Совета.

Каэл не видел, кто именно. Голос был старым, скрипучим, похожим на шорох гравия.

Айрис улыбнулась. Улыбка была безупречной – легкой, доброжелательной, открытой. Каэл вдруг понял, что не может вспомнить, улыбалась ли она так же три года назад. Или по-другому.

– Останется чистая привязанность. Уважение. Забота о потомстве. Творческое вдохновение без мук. Любовь без страданий. Мы оставим все лучшее, что дала нам эволюция, и отсечем то, что тянет нас назад, в животное прошлое.

– К животному прошлому, – тихо повторил Каэл.

Он не заметил, что сказал это вслух.

Восемнадцать пар глаз повернулись к нему. Восемнадцать идеально спокойных лиц. Ни удивления, ни раздражения – только вежливое внимание.

Айрис посмотрела на него впервые за вечер.

Их взгляды встретились.

Каэл увидел в ее глазах отражение заката. И больше ничего. Ни вопроса. Ни радости. Ни боли.

– Каэл-Артем Дорси, – произнесла она его имя так, будто считывала данные с идентификатора. – Офицер космической разведки. Только что вернулся с периферии. У тебя есть дополнения?

Он молчал.

За его спиной, за прозрачной стеной, кричали чайки. Живые. Глупые. Они не знали, что любовь – это вирус. Они просто любили.

– У меня есть вопрос, – сказал Каэл.

Сорокин чуть приподнял бровь. Жест, означавший высшую степень заинтересованности.

– Слушаем.

Каэл оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов вперед, входя в круг света. Он чувствовал себя неуклюжим рядом с этими отточенными, гладкими людьми. Три года в полях, три года среди тех, кто не знает квантовых резонаторов, оставили на нем след. Движения стали шире, взгляд – прямее, кожа – темнее от настоящего, неотфильтрованного солнца.

– Вы говорите: уберем страдание, – его голос звучал грубовато после мелодичных интонаций Айрис. – Вы говорите: оставим только чистую привязанность. Но если убрать страдание, откуда мы узнаем, что нам хорошо? Если убрать тьму, как мы увидим свет?

– Ты мыслишь бинарными категориями, – мягко ответила Айрис. – Это устаревшая модель. Человек не обязан проходить через боль, чтобы ценить покой. Мы можем создать градиент. Тысячи оттенков между черным и белым.

– А красный? – спросил Каэл.

– Что?

– Красный. Цвет любви. Цвет крови. Цвет заката. Он останется?

Айрис моргнула. Всего раз. Но Каэл заметил.

– Цвета останутся, – сказала она. – Просто перестанут причинять боль.

– Откуда ты знаешь? – Каэл шагнул ближе. Слишком близко для протокола. – Ты уже проверила на себе?

Тишина в зале стала абсолютной. Даже чайки, казалось, замолчали.

Айрис смотрела на него, и впервые за вечер в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на тень чувства. Удивление? Обида? Каэл не успел понять.

– Я буду первой, – сказала она твердо. – Завтра в полдень. Ты сможешь прийти и увидеть своими глазами. Если у тебя хватит смелости смотреть правде в лицо.