Александр Филиппов – Мезя навсегда. Истории о народном академике П. П. Мезенцеве (страница 3)

– Где это, Прокопий Порфирьевич? Где? – спросил я с пересохшим горлом…

– В п… де! – грубо ответил мне шеф – у меня ж сциллограф-то сломался нахер, вишь, не показыват?! Где-то до нашей эры…

– А там лучше, чем в застенках коллекторов «Зизитопбанка»? – с детской надеждой приставал я.

– Поживём – увидим… – ответствовал важный Мезенцев…

…………………………………………….. ……………………………………………..

ГРАФИК НЕВОЗМОЖНОСТИ

…График Мезенболы мы проходили вместе с графиками Параболы, Гиперболы и Балаболы. Причём насчёт последней я сомневался весьма: то ли она тоже график, то ли определение, данное нам учителем…

График Мезенболы выстраивается как движение неподвижной математической точки относительно самой себя. Учитель Вилорий Денатуратов уверял нас, что расчёты по Мезенболе имеют большое значение в энергетике и транспортном деле.

Суть заключается вот в чём: если вы представите себе желоб в виде круга – учил нас Денатуратов, – то сверху он будет выглядеть, как кольцо, а сбоку – как прямой отрезок. Если по этому желобу покатится, например, мяч или шар для боулинга – и встанет на полпути, точно напротив своего прежнего места, то… на окружности (вид сверху) он будет в совершенно другой точке. А с точки зрения отрезка (вид сбоку) мяч или шар будут в точке своего старта. Если же мы говорим о прямой линии, то она бесконечна – следовательно, длина окружности равна как диаметру, так и радиусу, и линия, не имея кривизны, тем не менее представляет из себя окружность… оставаясь прямой линией…

Более простой пример от нашего учителя заключался в отражении листка бумаги в зеркале. Если вы (то есть мы, ученики 1989 года) нарисуете на листке бумаги точку, и будете показывать самим себе листок в зеркало, то точка тоже отразится. Представьте теперь, что вы стали двигать листком туда-сюда… Точка перемещается в пространстве, а её отражение – перемещается?

В том-то и дело, что и да и нет! Отражение точки перемещается вслед за точкой со световой скоростью, но при этом ни одна из точек на поверхности зеркала не движется. Отражение движущейся точки одновременно находится и в состоянии движения, и в состоянии покоя.

Закономерности движения неподвижной точки относительно самой себя отражаются в построении графики Мезенболы. Именно этот график заставлял меня строить у доски школьный учитель математики Вилорий Денатуратов. Я не понимал – почему он требует от меня график Мезенболы – если он много лет как умер? Я не понимал – почему я школьник, если я много лет как закончил школу? Это непонимание наполняло меня ужасом, и потому я проснулся с истерическим, диким, истошным криком пронзённого тореадорской шпагой ишака…

***

Белобородый старик, похожий на Льва Толстого, но в щёгольском батистовом белом медицинском халате, в белой ермолке с красным крестом на кудлатой кержацкой голове осматривал меня в окружении более молодых врачей.

– Мезенбола, Мезенбола… – маловменяемо сказал я этому эскулапу с хромированным докторским молоточком в нагрудном кармане халата. – Нельзя построить график Мезенболы, не вычислив квадратуры круга, а… а…

– Успокойтесь! – ласково попросил меня главный врач. – Я академик медицины, и никому не разрешаю заставлять вас строить график Мезенболы… Я здесь с обходом, и я весь ваш…

Оглянувшись, я осознал, что нахожусь в больнице. Не нужно надписей, чтобы понять, что узкая как келья комната с белыми потолками и стенами, белыми шторами, с несколькими пустыми панцирными, крашенными белой краской, кроватями сбоку от меня – больничная палата.

Больничная обстановка не должна давить на психику пациентов своей безликой стерильностью, и моя – не давила, мягко говоря. На стенах кое-где паутиной легли трещины, потолок отдавал желтизной былых протеканий… Мебель простейшая, и тоже белая, под рукой – кнопка вызова медицинской сестры, которую кто-то, как в лифтах бывает, сбоку подплавил зажигалкой…

Я лежал головой на подушке – влажной, когда-то, наверное, чистой, а теперь пропахшей мной, – и видел, что полотенца в палате, простыни и пододеяльники – тоже не ахти какие безупречные… Ещё я видел в углу раковину, иногда подозрительно урчавшую, видимо, на грани засора, видел и фанерную, советской бесхитростной листовой клёпки, дверь в туалет…

– Доктор… – жалобно обратился я к старику в белой ермолке с красным крестом.

Но он довольно бестактно перебил меня:

– Доктора все в ординаторской… – ответствовал он таким тоном, каким говорили, наверное, в первые годы революции: «Господа все в Париже!». – Я ваш лечащий академик, зовут меня Прокопий Порфирьевич Мезенцев…

– Прокопий Порфирьевич, – не зная, как вести себя с лечащими академиками, я заплакал, – скажите, это – сумасшедший дом? Я сошёл с ума?

– Нет, дражайший мой, – утешил меня Мезенцев, задумчиво оглаживая окладистую иконописную бородень, которую, сколько не оглаживай – всё равно в разные стороны топорщится. – Это не сумасшедший дом, а неврологический диспансер Академии медицинских наук. И вы не сошли с ума… Вы попали к нам в тяжёлом состоянии: у вас тяжёлое воспаление высших долей смыслосферы, отягощённое разрывом логических связок… Но сейчас вам уже стало лучше, и не волнуйтесь: это мой профиль, я как теоретик как раз и разрабатывал эту актуальнейшую в современном мире стрессов тему… Воспаление смыслосферы, – академик постучал себя по выпуклым лобным долям высокого сократовского бугристого лба, – болезнь века, дражайший… Ну а вы ещё в состоянии аффекта, с воспалёнными высшими долями сознания ещё и скакнули мыслью, и логические связки порвали себе…

– Так что же делать, Прокопий Порфирьевич?! – потянулся я к академику, как к свету в конце тоннеля…

– Строжайше выполнять мои предписания! – пророкотал он дьяконским могучим рыком. – Соляные ванны и капельницу мы с вами уже попробовали, и они дали… гм… эффект! Теперь я вам прописываю водку и пельмени, голубчик, и полный покой мысли при этом!

– Водку и пельмени?! – я чуть не упал с узкой, жалобно взвизгнувшей больничной койки. Средства лечения, признаться, поразили меня.

Академик понял меня по своему, и даже обиделся:

– А что? Вы, наверное, наслушались этой сайковщины, бездарных брошюрок академика Ромуальда Сайкова про лечение коньяком и фельетонами? Чушь, батенька, чушь, позавчераший день науки и явное низкопоклонство перед Западом в ущерб народной медицине! В частности, в вашем случае коньяк совершенно не подходит… Что касается газетных фельетонов, то оставьте это на совести академика Сайкова! Уже давно не выпускают никаких газет и журналов, это же каменный век неврологии! Ваше счастье, что вы не попали к этому шарлатану, этому прощелыге от науки, который всё время пытается перещеголять меня… Но у него это не выйдет, дурень он чёртов, подавись он, аферист, брошюрами своими…

Я, видимо, слишком выпучил глаза на такую презентацию коллеги, и Мезенцев сбавил эмоциональные обороты:

– А вы лежите, лечитесь спокойно, не думайте о Сайкове и его лженаучных методах… И глаза так не пучьте, а то опять логические связки себе в полушариях порвёте…

***

Так началось моё странное лечение в неврологическом диспансере АМН РФ. Суть лечения мне почти сразу же объяснил дежурный врач Авдей Гордеевич Хмуроутров, подчёркивая, что всё производится по науке, «по Мезенцеву», как он говорил, считая, видимо, что наука и Мезенцев – одно и то же.

– Вы должны, – учил Авдей Гордеевич, – принять всем умом, всем сердцем и всем разумением тот факт, что водка и пельмени есть и будут всегда. Говорю вам честно, нельзя помочь больному, если больной сам не желает поправляться. Вы готовы лечиться? Вы хотите снова встать на ноги и стать полноценным членом общества?

– Да! Да! – поклялся я, и зачем-то положил два пальца на больничную утку, словно президент на конституцию – мол, клянусь.

– Смотрите! Вы должны абсолютно сосредоточиться на полном и безусловном присутствии водки и пельменей. Это ваша базовая реальность. Нужно целиком и полностью подавить страх, что она куда-то пропадёт, исчезнет, мы поможем вам с сеансами гипнотического внушения… Теперь смотрите далее: водка и пельмени есть в абсолютной доступности… Всё остальное, кроме них, – или ваше свободное творчество, или патология. Всё положительное, что приносит вам удовольствие, – творчество. Оно необязательно – и торопиться с ним не нужно. Это не пельмень и не стопка. Если сегодня у вас с шедевром живописи не получается – плюньте, и полежите на кровати, глядя в потолок: значит, завтра получится… А может быть, вам и не нужно совсем этого шедевра создавать – решать только вам… Всё за пределами водки и пельменей, что приносит вам мучение и дискомфорт, – патология мыслей. Если вам что-то неприятно – просто выкидывайте это из головы! Подумаешь, нашли из-за чего волноваться… С рюмашкой и пельмешками вы и без этой мучительной мысли легко проживёте! Ещё Монтень, высоко ценивший работы академика Мезенцева, писал, что первой чертой мудрости является постоянная приподнятость духа и постоянно хорошее настроение!

Занимайтесь творчеством – тем, что вам приятно, – спокойно, благодушно и неторопливо. Помните, что вы, в принципе, можете всё. Богу же из вашего не нужно ничего. Следовательно, только вам решать – что нужно: можете всё, если без истерии и накала страстей, принимая их как малозначимое. Всё, что вы сумеете оценить как малозначимое, – само спелым яблоком упадёт вам в руки. Но то, чего вы бешено желаете – именно через своё бешенство вы сами же себе запретили… Ещё раз вам говорю: острота желания снижает вероятность его выполнения. Вот вы лежите в больничке, с водкой и пельменями, и не видите в них особого восторга – а ведь сотни поколений умиравших от голода крестьянских предков ваших и подумать не могли, что водка и пельмени – легкодоступное пустяковое благо! Но чем сильнее алкали они еды – тем более усиливался у них голод, ибо усомнились, маловерные, а жизнь – есть хождение по водам…