Александр Филиппов – Мезя навсегда. Истории о народном академике П. П. Мезенцеве (страница 4)

Ну, а если вас что-то мучает и терзает изнутри – просто запретите его, закройтесь от него. Это же не бутылка и не тарелка с пельменями, без него, в отличие от них, вполне можно жить… Ну так и плюньте, и оставьте беспокоиться… Есть замечательный психологический тренинг, разработанный товарищем Мезенцевым на основании древней даосской медицины! Ложитесь на мягкое, желательно поближе к тёплой батарее, и воображайте себя пожилым котом у приличной старушки! А вся ваша человеческая жизнь – это лишь бредовый сон, приснившийся коту, задумавшемуся – а как, интересно, живут люди? Ваша человеческая жизнь перед вашим мысленным взором потому такая нелепая и нелогичная, что это всего лишь воображение кота о вещах, которые он знать и понимать не может! Вы кот, долго живший среди людей, и вот ему снится кошмар, будто он человек…

***

Этот метод Мезенцева по лечению воспаления смыслосферы и разрыва логических связок мне особенно понравился.

– Я кот… – говорил я себе, хорошо выспавшись, выпив, закусив и придвинув свою койку вплотную к батарее, гревшей мне спину. – Что мне могло присниться о человеческой жизни? Естественно, только путаный бред – что я и имею в итоге… Кот может знать из мира людей только некоторые запахи, некоторые звуки, некоторые непонятные ему внутренним содержанием сценки… Вкус некоторых продуктов – сосисок, которые он спёр у хозяйки со стола… Поэтому, конечно, в кошачьем сне не человеческая жизнь, а пародия на человеческую жизнь…

***

Академик медицинских наук Прокопий Порфирьевич Мезенцев в «белом пальто науки», как он называл халат своей профессии, задумчиво рассматривал в лаборатории видео трёхмерной точечной энцефалограммы Пушка, которую ласково называл «энцефаллос».

Лаборатория была камерной, как кухонька в стандартной квартире, и усиливали сходство с приютом диссидентов стенные шкафы за спиной академика, напоминавшие кухонную встроенную мебель.

Однако на разделочных столах, тянувшихся под шкафчиками, где хозяйка разделывала бы мясо и рыбу, – громоздились совсем не кухонные предметы: бутирометр, бутыль Вульфа [1], бюкс Качинского, который хозяин лаборатории скабрезно звал «бюстом Качинского», кали-аппарат Винклера, который у Мезенцева стал, естественно, «каловым аппаратом»…

Ну и конечно, колбы, пробирки в пластиковых кубанских газырях, мензурки, стеклянные кюветы – про которые Мезенцев говаривал, что в них случилось больше аварий, чем в дорожных кюветах…

Стояли рядами баночки Петри, был и громадный спектрометр, и «прибор бунта» [2] – про который хозяин боялся, что его найдут правоохранительные органы, предотвращающие перевороты и революции…

То есть на этой кухоньке академика Мезенцева всегда заваривалось такое, на что слабонервным лучше не смотреть.

– Потрясающе, Прокопий Порфирьевич! – сказал ассистент доктор Степлянов из-за плеча академика, задом подпирая стол препарирования. – Это же имитация целого человеческого мира в голове Пушка! Никогда бы не подумал, что Пушку могут сниться такие сложные сны… Но как, как вы смогли избавиться от ингибирующих [3] сигналов организма при сканировании?!

– Раствор на основе коньяка и валерьяны… – кичливо закивал академик белой бородой. – Сто грамм, и всё как рукой снимет…

Налил себе в пробирку водки «Абсолют» и в силу приближающейся Пасхи добавил туда пищевого красителя для яиц «индиго». Всё это взболтал лабораторной стеклянной палочкой, выпил с кержацким покряком – и вернулся к «энцелофаллосу».

– Как видите, коллега, – высокомерно уронил рослому доктору Мезенцев с высоты своего авторитета, – Пушок не только воображает жизнь людей, среди которых живёт, но и улавливает ментальные волны ноосферы… То есть выступает приёмником витающих в воздухе ментальных идей… Отсюда его представления о графике Мезенболы…

– Прокопий Порфирьевич, а что, действительно есть такой график? – благоговейно трепетал Степлянов, сильный в методологии, но слабый в математике.

Презрительно глянув снизу вверх на его научное ничтожество, гигант мысли даже матерного словца не нашёл. И потому остался вежлив:

– Вы не знаете научного наследия своего Учителя?! Стыдитесь, молодой человек, вам уж скоро семьдесят стукнет, а вы элементарных вещей не знаете… Мезенбола была выстроена мной в 1966 году на конгрессе математиков в Оймяконе… Это как бы овал из двух парабол, входящих друг в друга… – оправив окладистую бороду, Прокопий Порфирьевич заулыбался ностальгически зубными протезами. – Я использовал парадокс математически-некорректных чисел: ноля, единицы и бесконечности… Будучи числами, они, тем не менее, не подчиняются общим для всех чисел законам… Скажем, любое число, если к нему прибавить его же, или умножить на само себя, – увеличивается… Ноль противоречит этому закону целиком, единица – наполовину… Мезенбола, названная в честь великого учёного Мезенцева, – величайшее достояние человеческой мысли! Стыдно – даже в ваши 69 мальчишеских лет – не знать о ней!

Доктор Степлянов застыдился, зарубинел ланитами, как будто ему показали голую женщину, и отвёл вороватый взгляд от Учителя, энергично дирижировавшего уже пустой подсиненной пробиркой…

– Обратите внимание, коллега, – пожалел его Мезенцев, который был в связи с успехом эксперимента настроен благодушно, – что наш Пушок не просто представляет себя человеком, но и пытается в снах выстроить целую биографию воображаемого человека… Нет, воля ваша, но очень интересный феномен… Однако он просыпается… Приготовьте ему корма и молочка налейте в блюдечко!

ВТОРОЙ КРУГ

– …Семь раз отпей, один раз отъешь! – учил академик Прокопий Порфирьевич Мезенцев о закуси. Его разлапистая, проборная борода обильно кустилась в оклад кудлатой головы с сократовским лбом мыслителя. А острые кабаньи глазки молодо-весело посверкивали «на розливе». Академик, как Ленин, «сидел в разливе», то есть самолично, не доверяясь катедер-прислужникам, разливал по серебряным герблёным стопкам «Абсолют-цитрон» из атласно-матовой запотевшей с мороза бутылки.

Действо производилось в уютном хаосе охотничьего домика, теремнисто-выделанной из цилиндрованного бревна избёнке. Здесь всё было жарко, парно и парно, охотникам Мезени было тут просто, душевно и удобно.

Эта увитая, как лаврами, рогами охотничьих трофеев изба хранила в себе только необходимое. Вдоль стен стояли деревянные кровати, а у их спинок – сложенные про запас, для большой компании, раскладушки. В центре красовался грубо, но стильно сколоченный стол с такими же искусно скривобоченными стульями.

Жарко и весело попукивали сучками дрова в печке, а на плите в кухонном углу шкворчала на голубом газу огромная кастрюля для выпаривания рогов. Всё, как у людей! Возле на приставном столике лежали пинцеты для очистки черепов, мерцала, отражая огни, большая бутыль с перекисью водорода.

Над плитой располагалась украшенная шокирующими вологодскими коловратами [4] полка для посуды, стенной шкафчик. От них тянулась лавка, упиравшаяся в ящик для дров.

Мезенцев загулял задолго до моего приезда, и потому в домике царил уже свойственный академику творческий беспорядок: прямо на полу из мощных досок были раскиданы пила, топор, долото, сверла, точило, рашпиль…

Возле окна, словно постовые, стояли черенками в потолок лопата и коса, а вокруг них – молоток, клещи… И в великом множестве какие-то гвозди, гайки, ключи…

В воздухе пахло кислой овчиной, чаем и уксусом. Мезенцев и его катедер-прислуга рассыпали повсюду, то ли нечаянно, а то ли в рамках очередного гениального эксперимента, немудрёные охотничьи припасы: муку и манку, рис, соль и сахар, чечевицу, макаронные изделия… Некоторые вещи плавали в луже, образовавшейся на месте крушения бутылки с растительным маслом.

– А поди-ка, поди-ка сюда! – сказал мне Мезенцев, исподлобья прищурившись, и громко икнул. – А скажи-ка мне тему твоей диссертационной работы?

– «Правовые коллизии при бесплатном назначении авокадо подозреваемому, который в силу психических недостатков не может самостоятельно осуществлять свое право на защиту», – кратенько и сдержанно пояснил я.

– Ну и какие там могут быть правовые коллизии?! – суровел Мезенцев на глазах.

– Ну, вопросы оплаты авокадо… К тому же это экзотический фрукт, и в случае нехватки подозреваемый может остаться без авокадо… В таком случае он начинает беседу со следователем без своего авокадо…

– Вы только посмотрите на этого подлеца! – загремел академик, обращаясь к подвыпившим катедер-прислужникам. – Иметь такую прекрасную тему, «Число Авокадо в одной моли вещества [5] шерстяной и трикотажной промышленности»! И на что поменял? Это ты всё делаешь в угоду Ромуальду Сайкову…

Тут нужно заметить, что я переменил тему вовсе не в угоду академику Ромуальду Архитектуровичу Сайкову, замещавшему Мезенцева в Академии Всех Наук на период запоев. Я переменил тему потому, что шерстяная и трикотажная промышленность умерли, уступив место китайскому ширпотребу, а подопытные моли сдохли, не выдержав ГМО в китайских и турецких свитерах. А моё блестящее знание проблем авокадо жаль было оставлять втуне…

Но и суть претензий Мезенцева я тоже хорошо понимал: Мезенцев с некоторых пор считал, что Сайков его подсиживает. Он почему-то связывал долгие периоды «и.о.» у Сайкова не с учащением своих запоев, а с коварными замыслами молодого учёного…