Александр Федоров – Башни Койфара. Хроники Паэтты. Книга VIII (страница 4)

Но теперь, похоже, его планы кардинально менялись. Молодой человек понимал, что не сможет уехать, оставив здесь всё так. Отец заслужил умереть достойно, как подобает представителю рода Дегальда. А затем уж пусть это место даже обратится в прах – неважно!

– Тебе, должно быть, темно, сынок, – меж тем проговорил отец. – Слуги держат окна и шторы закрытыми. Говорят, чтоб не налетела пыль. Но ты распахни шторы, да открой окна. Я хочу почувствовать солнце на своей коже и вдохнуть немного свежего ветра.

Пайтор, подавив вздох, поднялся на ноги и направился к окну. В целом, он уже подготовил себя к тому зрелищу, что ожидало его при ярком солнечном свете. Он уже не раз замечал, что обладает удивительным даром – его сознание умело словно перестраиваться под новые реалии, принимая их и включая в общую картину мира уже как данность.

Так было и в детстве, когда почти все, кого он любил, умерли от синивицы. Мальчик поубивался об этом буквально день или два, а затем в его мозгу будто бы что-то провернулось, словно гномье зубчатое колесо, и он вдруг принял настоящее таким, каким оно теперь было.

Так бывало с ним и впоследствии, когда на него выпадали те или иные испытания. Вот и теперь – повернувшись спиной к слепящему свету, он уже без содрогания поглядел на тщедушное тельце, беспомощно и неподвижно лежавшее в постели. Образ отца, каким он помнил его с детства, был помещён в отдельный уголок памяти так, чтобы он больше не мешал воспринимать настоящее таким, каким оно было теперь.

Пайтор вновь присел в кресло, стоявшее у кровати, и они проговорили с отцом, наверное, больше часа, покуда старик вновь не стал то и дело впадать в дрёму. И лишь тогда юноша вышел, оставив окно в комнате распахнутым настежь.

Глава 2. Встреча

Несмотря на слепоту, сеньор Дегальда, похоже, мог видеть душу сына насквозь. Не прошло и двух дней с его приезда, как он впервые заговорил о том, что Пайтору пора собираться в дорогу. Он уже знал, что сын твёрдо намерен и дальше двигаться в выбранном направлении. Юноша проводил много времени с больным стариком, и подробно рассказал всё, что случилось с ним за годы отсутствия, хотя, говоря откровенно, вряд ли в этом было много интересного для несчастного слепца. Впрочем, ему, похоже, было вполне довольно просто слушать голос сына.

Но так или иначе, а сеньор Дегальда знал, что Пайтор вообще-то изначально не планировал надолго оставаться в отчем доме, собираясь вскоре отбыть в Шатёр. И хотя родительское сердце сжималось при мысли об этой разлуке (тем более что оба понимали, что если юноша уедет, то в этом мире им уже больше не свидеться), сеньор Дегальда всё более настойчиво стал подталкивать сына к отъезду.

– Твоё присутствие, сын, уже ничем мне не поможет, – стараясь вздыхать не так часто и не так тяжело, увещевал старик. – Не хочу, чтобы ты глядел, как я валяюсь тут будто бревно, медленно превращаясь в труху. Ты много раз говорил мне, что твоё будущее – не здесь, не в этом имении. Я всю жизнь радовался и гордился тем, что мои виноградники дают доброе вино. У тебя другие интересы, сын, которые мне непонятны, но… Я хочу, чтобы ты тоже жил, гордясь тем, что делаешь. Тогда и я, и твоя матушка, и твои несчастные сёстры будем счастливы, глядя на тебя.

Можно сказать, что Пайтор разрывался сейчас на части, но, говоря откровенно, эти части были неравнозначны. Да, его сердце сжималось от жалости к отцу, но, с другой стороны, он понимал и признавал верность всего сказанного. И, надо сказать, эта часть заметно превалировала над первой. Отец сам отпускал, едва ли не прогонял его. Так нужно ли противиться его воле?

И вновь та самая черта характера, которую мы упоминали выше, очень пригодилась молодому волшебнику. Едва он сумел всё разъяснить самому себе, как груз моральной дилеммы тут же упал с его души. Великодушно он решил задержаться дома на целую неделю, чтобы окончательно исполнить долг перед отцом, и добросовестно, со всем тщанием любящего сына, он исполнил это решение день в день.

И когда он удалялся от унылого имения по пыльной дороге, сидя на своей немолодой, но всё ещё выносливой и покладистой кобыле, то на сердце у него было почти покойно.

***

В Золотой Шатёр Пайтор въехал на почтовых. Та самая кобылка, что служила ему верой и правдой последние два или три года, внезапно околела на одном из постоялых дворов, из тех что во множестве льнут к обеим сторонам Великой имперской дороги. Пайтор попробовал было поскандалить с трактирщиком, пытаясь убедить его в том, что бедное животное умерло из-за плохой пищи, но, признаться, из этого ничего не вышло.

Трактирщик, прожжённый малый с лицом ветерана гвардии и фигурой кузнеца, не стал вступать в перепалку, видя, что перед ним хотя и небогатый, но очевидно знатный человек. Вместо этого он просто отвёл юношу на конюшню, где показал с десяток отличных лошадей, которые явно не страдали от недостатка ухода. Не успокоившись на этом, хозяин продолжил экскурсию, препроводив Пайтора в сенник, где стоял густой душистый запах и было так сухо, что становилось ясно, что здесь не отыскать и клочка гнилого сена.

Но дальше случилось самое странное. Трактирщик повёл гостя в амбар, полный великолепного отборнейшего овса, и даже, немало изумив юношу, захватил добрую горсть зерна и тут же забросил себе в рот, больше похожий на ящик для ножей. Более того, далее он совершенно спокойно принялся перемалывать овёс своими крепкими зубами, испытующе глядя на скандального постояльца.

Впечатлённый увиденным и сражённый столь наглядной логикой, Пайтор даже извинился, чем растопил сердце сурового хозяина. Увы, денег, чтобы купить новую лошадь, у юноши не было. Отец, похоже, вытряхнул в тощий кошель сына почти всё, что ещё оставалось в его жалком имении, но этого всё равно было недостаточно, тем более, что молодого человека ожидала жизнь в одном из блистательнейших и дорогих городов мира.

Поэтому дальше, как мы уже упоминали, юноша двинулся в путь на почтовых. Более того, ему удалось изрядно сэкономить, разделив экипаж с каким-то курьером, направлявшимся в Шатёр кажется из Сеала. По сути, он даже скорее воспользовался гостеприимством последнего. Курьер как раз обедал на том самом постоялом дворе, и потому был свидетелем всего описанного выше. Он сжалился над молодым человеком и пригласил его отправиться дальше вместе за весьма символическую плату, на что Пайтор с удовольствием согласился.

Таким образом, юноша въехал в столицу великой империи с севера. Золотой Шатёр представлял собой громадный город, бо́льшую часть которого составляли, правда, неприглядные трущобы. Чтобы объехать Шатёр полностью кругом, потребовался бы не один час на доброй лошади.

Город был похож на расплывшуюся по столу догоревшую свечу. В центре его возвышался знаменитый Койфар – довольно высокий холм, кажущийся ещё более высоким из-за настроенных на его вершине зданий, а особенно – своих башен, известных во всём цивилизованном мире. Одной из них была та самая башня Кантакалла, куда в скором будущем надеялся попасть Пайтор.

Но подобно воску свечи, пригороды и городские окраины были размазаны на много миль от центра. Если бы кто-то мог взглянуть на Золотой Шатёр сверху, то он увидел бы что-то вроде огромной уродливой кляксы, одним боком прильнувшей к Калуйскому океану, но неряшливо и безобразно расплескавшейся во все другие стороны.

В отличие от многих других городов Паэтты, крепостная стена в Золотом Шатре проходила не по его краю, а гораздо глубже, опоясывая Койфар и защищая его обитателей от необходимости созерцания неприглядного нутра Нижнего города. Тем же, кому не так повезло в жизни, приходилось как-то выживать на этих грязных, вонючих, прогнивших от сифилиса улицах древнейшего из ныне существующих городов.

Венчали Койфар так называемые Сады императора – беспрецедентный в своих масштабах и роскоши дворцовый комплекс. Властителям Саррассы было мало одного дворца. Им было мало даже двух или трёх. Только в Садах императора насчитывалось семь крупных императорских дворцов, не говоря уж о том, что и прочие постройки на вершине этого холма не величались дворцами лишь из подобострастия перед правителями. Почти любой из так называемых домов высшей знати, что располагались в Садах императора, своими размерами и богатством посрамил бы резиденцию любого из правителей Паэтты, будь то латионский король, дюк Кидуи или даже богатейшая и могущественная Палата Гильдий Палатия.

Именно это стало вдруг препятствием для Пайтора – тем более неожиданным, что возникнуть оно могло лишь в единственном городе на земле. Благодаря удачному знакомству, юноша пересёк мерзкие кварталы пригородов в закрытом экипаже. Самый настоящий провинциал, он с огромным любопытством разглядывал проносящиеся мимо пейзажи через небольшое окошко в дверце кареты, хотя увиденное, надо признаться, скорее озадачивало его, нежели восхищало.

Но вот экипаж остановился у массивных ворот перед стеной, казавшейся белоснежной после мрака кареты. Курьер, улыбнувшись попутчику, выбрался наружу, а Пайтор слегка замешкался, не понимая, что делать дальше. Он услыхал, как курьер что-то говорит вознице, видимо, расплачиваясь за проезд, но всё ещё продолжал сидеть неподвижно, не зная, как поступить.