Александр Евдокимов – Правдивая странная ложь (страница 23)
Тишина вновь просыпала осколки.
– Если бы понос, он целеустремленно бегал. А это?! Слышь: туда-сюда, туда-сюда. Что за надобность?
– Может, их затопило? Там вроде тюкает-то…
– Тогда бы и у нас лужа была.
– Верно! – старик удивился логике старухи: интересно.
– Может, пьянствует кто? – продолжила из темноты Шушарина.
– Да брось ты! Тут всё ходуном ходило бы! – доверился опыту старик.
– Тихое пьянство есть. Я от соседок слышала.
Шушарин долго думал, вслушивался, кумекал.
– Нет, в тихом всё равно местами всплеск был бы. Нет.
Молчали-слушали.
– А ты не заметил: поскрипит-поскрипит, потюкает, – тревога в голосе Полины Тимофеевны прижала тревогу к вискам, – слышь: поскрипит-поскрипит, потюкает…
– Может, помер кто? – долбанул в темноте старый.
– Ты чё, – сдурел! – осудила мужа жена, но, подумав, тихо добавила. – Не слыхала.
– А кто над нами?
– Над нами?…
Полина Тимофеевна, вдруг, осеклась, быстро вскочила и включила свет… Глаза были полны страха!
– Чё ты! – забыв про гнездышко, приподнялся на локти Шушарин.
– Там же нет никого!
– Ты чё, бабка?!
– Ничё, броня на этой квартире. На Север уехали! – напугано шипела старая. – А броня осталась на квартире со всей обстановкой!
– Свет погась!
Ночь явилась мгновенно!
Яркие обстоятельства в черноте ночи… =
: до светлых кругов Сатурна – зрачки вываливаются на белки;
: нёбо рвётся к воде, как с похмелья;
: и мыслишь тут по-иному, и слышишь в душной тишине громкие удары сердца, и ждёшь, – как на фронте перед атакой…
Жена устроилась рядом: Петр Степаныч вновь стал стеной и опорой: он это понял.
– Так, значит! Окна закрыты? Хотя и стекла вытянуть могут!
– Петенька!
– Цыть! Тихо! Сколь щас время?
– Минутку, Петенька.
Темнота в глазах Шушарина ухмыльнулась.
– Четыре без десяти.
– Четыре… Продержимся! Свет не включать! Зашторь плотно окна! Ножи на кухне?! Пошли!
Пустота слепых занавесок ночи обнажалась в квартире стариков на утренних сумерках и утверждалась днём: утверждалась и ухмылка на щеках Петра Степаныча: у нас брать нечего!
– Садись.
Старая плакала.
– На фронте, мать, не такое бывало… Отобьемся! Ну-к, налей мне немного!… Плесни, мать… для порядку…
Полина Тимофеевна безоговорочно ослепила руку морозным светом холодильника – достала запотевшую, – и обронила каплю страха на фундамент родного дома.
– А здесь дверь можно и шкафом придвинуть… Отобьёмся! – старческий голос зазвучал по-молодому.
Ночь прилипла к счастливым глазам Шушарина: его слова расплющились на чёрных стенах ужасом бабьего воображения.
Старик, он был полон сил! Истосковался: раньше всякое бывало, но по-молодости: балагурно и ветрено, а теперь редко, но с накопленной мудростью и опытом.
Старуха плакала, – рюмка держала в округлой пасти водку, старик подвинул её поближе, и тихо улыбнулся во тьму.
– Ядрёна мать! Мы воинску науку знаем!
– Может позвонить сбегать?
Глаза шальные от бесконечности разъели темноту: будто рыбу тащил удочкой и чувствовал – сорвётся.
– Ты чё, мать, спятила!.. Они же… они… Тс-с! У них там, наверняка, кто-нибудь у подъезда на атасе стоит!
– Где?
– Ну… на посту… предупредить или свидетелей убрать!
– А-а…
Шушарин взял стопку и выпил.
– Ты, мать, давай без самодеятельности. Подождём рассвета. Может, приляжешь, а я часовым побуду?
– Да, где теперь уснуть. Во! опять скрипит… Ненасытные… И не боятся же.., – тяжёлые выдохи старухи натянулись пробкой на бутылку.
На перепонки деда осыпались стрелки часов.
– Дело серьезное, – луна вцепилась в края пробки, – слышь, а когда под шкафом дверь не сдюжит – газ включай!
– Зачем? – напугалась жена.
– Как зачем! – Лунный свет на металле пробки исчез, и блеск слезы горькой помчался в рюмку: строго и рассудительно. – Что они с тобой нянькаться будут?!.. Лучше – уснуть!
– Ой, Петенька! – взвизгнула Полина Тимофеевна и упала лицом ему в колени, – половицы громко проскрипели над кухней.
: «Перебрал, – подумал Шушарин, поглаживая её по голове, – слишком большая крутизна».
– Так, не горюй! – муж осознал: сегодня он действует – это приятнее. – Ну-к, воду на газ поставь! И мне края наполни, чтоб нутро торкнуть разогревом, язви их!
– Зачем?!
Тимофеевна Полина-былина с оглядкой на потолок склонила горло бутылки к краю рюмки и водка расторопно взобралась по граням – к грани: края открылись хмельной росе и они сбежали празднично на стол, роняя свой аромат в объём кухни.
– Хм-м! Смекалка! – воин задохнулся сладко и горько выпитым, стряхнув с руки капки пролитого, – Сырость только не разводи! Мне ж дороги эти капли… Побереги! Побереги, да: это ж тебе не вода!… Я… язви их, слезинки наши-ваши… Да… Слезами этими и поможешь, и не поможешь… Не плачь! Смекалку-то зришь?! И шкаф не нужен будет: полезет вор в окно, а мы его кипяточком! Пусть скрипят… Только воду в ванной набирай, чтоб не шуметь.
Пока шумела по трубам вода, он расслабил ещё стопочкой всё своё тело.