Александр Евдокимов – Правдивая странная ложь (страница 22)
: помылась старая, закрыла не туго;
: йе-йё, мать!…
– Бабка! Чтоб тя… э! Во, человек, спит и хоть бы…
Одеяло упало на ковыльную плешь и лёгкая ткань ночи толкнула тьму, и потянула стены в сладкую пропасть: старик звать больше не стал – его ждали! – всё млело внутри! – всё чесалось: сейчас он будет один! И кругом только – тыл!…
Мозг деда проигнорировал пространство комнаты и пронзил мир-быт, как в молодости, средним пальцем, и жадно обнял атмосферу сегодняшнего дня… =
: раскрошил тесноту комнатную – шагнул в горизонты;
: день прошлый, как пришлый – и они со старухой вновь и вновь на смотре гармонистов;
: сердце старика вошло в дневной ритм, рёбра разошлись – натянулся воздух! – и поплыли морщины – меха вдоль и поперёк – в самую душу…
«забываем, – с нежностью думал старик, – соловья народного! забываем! эх, гармоника! она как родилась?! её душа стребовала! ведь что может, а! ты на ей, окаянной в ренимации врежь – палата дыбом встанет: куда хворь денется… и как делает: рванёт меха во всю удаль и споткнётся, вдруг! – а ты уже замер – ждёшь, а она молчит, мает тебя как девка красная, намучает до боли у пупка и… отдаст всю душеньку свою удалую каждому! или распалит тебя и обманет… уйдёт сладко маня переборами, пококетничает в сторонке, а потом опять откуда-нибудь, да с выходом! оп-па!… эх, да она как девка! – вдруг дошло до Шушарина, – страстная девка, даже может и стерва: в них тоже что-то есть…»…
И помчалось тело Петра Степаныча, в бесконечность пространства разглаживая морщины… =
: и весенний свет пробил ночь!…;
: и мотня затрепыхалась скрытно!…;
: и растянулась гармошка до онемевшей глади в твёрдых молодых руках…
Гармонистом он был отменным. Девки вились вокруг…
Эх, деревня-матушка, – в ней всё! Женился там, в девках старуха была статной.
– Все жилы вытянула окаянная! – сладко вспоминал Шушарин. – Всё это так. Прожить – прожили, а беседы не было. Будто всю жизнь врозь спали, разными дверями в дом входили… эх!…
Накипью лежало на душе это с давних лет: брал в жены, думал о полете белым лебедем…
– Курица! – будто меха гармошки, вытолкнуло одеяло: беседы какой-то не хватало Шушарину, – жили и всё больше молчали: не получилось, чтоб полено к полену, чтоб костер!
– Эх, ядрена мать! Эх, гармоника!
Меж тёмных стен мысли роились вокруг деревни, и она – маленькая, – сейчас была в середине большого города: лет пять как перетащились – вот и начали маять деда ночные раздумья, сначала мучился, потом смирился, теперь ждал с нетерпением.
«Тюк», «тюк-тюк»!..
Меха замерли!
Деревня у пыльной лампочки в однокомнатной квартире рассыпалась, и из этих обломков возник день прошедший.
На фоне красок ночи, равнодушия старухи и лампочки – праздник был ярким…
…выступили приглашенные гармонисты и на сцену полезли желающие. Шушарин сдерживал себя – насмеливался, пальцы уже чувствовали кнопочки, у пупка заныло: решился!..
Старуха не пустила.
Душа его не обозлилась, просто пусто стало, он ждал ночи.
В коридоре стен и мыслей появились настырные мухи:
«Тюк», «тюк-тюк»…
: «Ото ещё: сделают туалет в квартире!» – досадно сорвался из бесконечности в душную комнату старый.
– Бабка!
Абрис тёмного окна ещё хранил дорогу мыслей и горизонт этой дали был в самом его сердце: старик будто на ладонях своих сохранял вчерашний праздник, – нет!… =
: он не бросит всё это!…;
: он в собственном гнездышке!…;
: он весь день…
…он весь день томительно ждёт ночи, чтобы шагнуть в мирок свой, как в баньку: кого надо намылит, кого надо пропарит, кого в предбаннике будет держать, кого ошпарит; и венички с соображением: кому старый, кому новый… Нет: теперь не вылезет!
– Бабка!
– Что? – лампочка и сонная голова старухи сошлись ближе.
Большие грустные глаза Полины Тимофеевны были на один десяток моложе супружних.
– Кран что ль не закрыла?!
Тело жены прислушалось и лениво побрело, натыкаясь на тьму, в ванную.
Все болезни кинулись ей в суставы, разгребая сон из мозга.
– Ну что? – спросил старик, когда она вернулась.
Полина Тимофеевна зевнула, легла.
– Это где-то, наверное, у соседей.
Молчали: в огромное давление тишины иглами впивались звуки – «тюк», «тюк-тюк»!…
– Ты спишь? – нарушил тишину Шушарин.
– Нет пока.
– А помнишь: как сегодня гармошечки?
– Ты не спал?!
– Вспоминал! Ты помнишь?
– Помню, помню, Петро. Без столбов забор не стоит.
– Эх, зря я сегодня не вышел!…
В квартире опять затюкал сверчок.
– Может купить гармошечку?! Пенсии хватит. Слышь-ка!
– Отстань: может затопили! В соседнем подъезде затопили верхние: все ковры может попортить ржавчиной.
Хозяйка пошла проверять.
Не обрывалась беседа, когда жену донимали дела, Шушарину для этого достаточно было себя одного, – только не мешай: говел в одиночку.
– Купил и наяривай себе! Можно во двор выйти или из окна прямо – первый этаж. Соберутся!.. Вот чудак-человек! Плясать даже будут!.. Завтра схожу, выберу и…
– Сухо везде. Откуда же тюкает, как каплет? – сна в голосовых связках у Полины Тимофеевны не было. – Странно.
– Заботы, – без зла ухмыльнулся старик, – брось, не это главное, спи.
– Теперь уснёшь?! Во, ещё сверху возиться начали.
Ночь в своей крыше проскрипела половицами. Шушарину стало веселее.
– Ну что ты терзаешься? У человека, может быть, понос!
Жена была серьёзной.