Александр Евдокимов – От татей к ворам. История организованной преступности в России (страница 58)
Великая Отечественная война разрушила кажущуюся сплоченность высшей воровской касты. В военное время советское руководство распорядилось освободить некоторые категории заключенных, осужденных за менее опасные преступления. Такая амнистия во многом была продиктована объективными обстоятельствами, с которыми столкнулась страна в начальный военный период. Лагеря и колонии, оказавшиеся в непосредственной близости от фронта, подлежали эвакуации. В докладе 1944 года начальник ГУЛАГа В. Г. Наседкин рапортовал об эвакуации 27 лагерей и 210 колоний. Перемещение полного состава заключенных приводило к организационным сложностям: не хватало подвижного состава, охраны и т. п.
Сложности усугублялись также стремительным продвижением врага в первые месяцы войны. В июле 1941 года нарком внутренних дел Л. П. Берия получил доклад от своих подчиненных, в котором приводился случай эвакуации 20 тысяч заключенных из Западной Белоруссии пешим строем из-за отсутствия железнодорожных вагонов. О той же проблеме говорил в упомянутом докладе Наседкин, подчеркнув, что из-за транспортных затруднений «значительная масса заключенных эвакуировалась пешим порядком нередко на расстояния до 1000 км». В качестве решения проблемы предлагалось освободить заключенных, осужденных за бытовые преступления, беременных женщин, несовершеннолетних, женщин с малолетними детьми, инвалидов. При этом освободившиеся мужчины подходящего возраста подлежали призыву на фронт. Такой вариант одновременно решал проблему затяжной эвакуации заключенных вглубь страны и пополнения рядов Красной армии.
Отправной точкой в этом направлении стало принятие 12 июля и 24 ноября 1941 года Президиумом Верховного Совета СССР указов об освобождении от наказания осужденных за прогулы, мелкие кражи на производстве, хулиганство, маловажные бытовые преступления, нарушение дисциплины, самовольный уход из учебных заведений учащихся ремесленных и железнодорожных училищ и школ, малозначительные должностные, хозяйственные и воинские преступления. В заключении оставались осужденные за контрреволюционные действия и бандитизм, рецидивисты, злостные хулиганы и другие опасные преступники. Начальник ГУЛАГа Наседкин в докладе 1944 года приводил следующие цифры амнистированных: во исполнение указов было освобождено 420 тысяч человек, в течение 1942–1943 гг. досрочно освободили и передали в ряды Красной армии еще 157 тысяч заключенных. Всего за 3 года войны Красная армия была укомплектована на 975 тысяч из бывших арестантов.
Советские власти подавали такого рода амнистии как шанс для лагерных сидельцев кровью искупить свою вину за совершенные преступления. Однако такая политика поставила воров в законе перед непростым выбором. С одной стороны, они осознавали долг защиты Родины и перспективу освобождения, с другой стороны, выполняя военные приказы и беря в руки оружие, они нарушали воровской закон и клятву вора. Высшая воровская каста раскололась на 2 лагеря: одни подчинились распоряжениям властей и ушли на фронт, другие же отказались менять воровской статус на фронтовую жизнь. Последние даже, предвидя вероятность отправки в армию, совершали показательные преступления, чтобы формально не попасть в число амнистированных.
Ситуация накалилась до предела после окончания войны, когда «изменники воровской идеи» [18] стали возвращаться в лагеря и колонии. По разным причинам многие из них в конечном итоге не получили свободу. Одни попали в руки противнику и после освобождения из плена не прошли проверку в спецлагерях НКВД. Другие оказались связаны с воевавшими против советской армии локальными отрядами («бандеровцами», «лесными братьями» и т. п.) и после ареста отправились в лагеря и колонии. Третьи по окончании войны совершили новые преступления и снова попали в заключение. В связи с ухудшением криминальной ситуации в послевоенное время власти ужесточили уголовную ответственность. Лагеря и колонии стали стремительно пополняться своими бывшими насельниками.
Писатель и колымский сиделец В. Т. Шаламов в «Очерках преступного мира» так описал мотивы бывших арестантов продолжить преступную деятельность после войны: «Оказалось — и это-то предвидеть было нетрудно, что рецидивисты, ”уркаганы”, ”воры”, ”люди”, ”преступный мир” и не думают прекращать дела, которое до войны давало им средства к существованию, творческое волнение, минуты подлинного вдохновения, а также положение в ”обществе”. Бандиты вернулись к убийствам, ”медвежатники” — к взломам несгораемых шкафов, карманники — к исследованиям чердаков на ”лепехах”, ”скокари” — к квартирным кражам. Война скорее укрепила в них наглость, бесчеловечность, чем научила чему-либо доброму. На убийство они стали смотреть еще легче, еще проще, чем до войны».
Вернувшись в места заключения, воры-фронтовики столкнулись с резким противодействием со стороны истинных воров в законе. Первые требовали признать за собой высокий воровской статус, в то время как последние воспринимали их предателями, не достойными нахождения в воровской касте. Противостояние переросло в кровавую войну [19], в которой погибали и калечились представители обоих враждующих лагерей. Наиболее успешными в этом противоборстве выглядели суки. Они имели за плечами серьезный фронтовой опыт и могли силой заставить принять свои требования. В этом им помогала лагерная администрация, которая расценивала истинных воров как более опасных элементов. Лагерную власть пугали их контрреволюционные взгляды и исступленная приверженность воровским убеждениям.
Лагерная администрация и воры-фронтовики использовали разнообразные, порой даже изощренные, варианты дискредитации неуступчивых воров и склонения их к новой «вере». В «Очерках преступного мира» Шаламов описал одну из таких уловок: «Пример: вор идет мимо вахты. Дежурный надзиратель кричит ему: “Эй, ударь, пожалуйста, в рельс, позвони, мимо идешь”. Если вор ударит в рельс, сигнал побудок и поверок, значит, он уже нарушил закон, “подсучился”». Чаще изменники применяли грубую силу, жестоко избивали воров, угрожали им смертью. В ряде лагерей воров старого закона заставляли целовать нож для перехода в новую «веру». В случае отказа исполнить ритуал, воров «трюмили», то есть били ногами, уродовали, калечили и в конечном итоге убивали.
Масштабы «братоубийственной войны» не поддаются точной оценке. Очень приблизительно их можно проследить по цифрам общей смертности в лагерях, колониях и тюрьмах в 1945–1952 гг. В этот период ежегодно число смертей среди заключенных не опускалось ниже 20 тысяч человек, а в отдельные годы превышало 81 тысячу (1945), 66 тысяч (1947) и 50 тысяч (1948) смертей. В результате «сучьей войны» воры старой и новой формации сошлись на компромиссе, добавив в «воровской закон» поправку. Теперь «вор в законе» мог сохранить свой статус, если он был вынужден пойти на сотрудничество с властями под влиянием неотвратимых событий (военные действия и т. п.). Кроме того, ворам позволялось работать, например, парикмахерами, чтобы иметь доступ к запретным колюще-режущим инструментам. Эти решения позволили воевавшим ворам снять претензии к их боевому опыту со стороны соратников.
В послевоенное время власти рассматривали воров в законе как угрозу советскому укладу жизни. Воры построили в стране свою империю со своими законами, аппаратом управления и финансовыми ресурсами, что пагубно отражалось на общественном благополучии. Одной из важных задач правоохранительных органов стало ослабление преступного влияния криминальных лидеров на преступность в стране. Уничтожение воровской касты должно было существенно снизить уровень организованной преступности, которая к тому времени достигла регионального и отчасти всесоюзного масштаба. Под началом наиболее авторитетных воров находились отдельные отрасли и регионы страны. Для решения этого вопроса власти играли на внутренних противоречиях воровского мира, а также принимали различные административные меры. Некоторые из таких инициатив были успешны и позволили снизить воровское участие в преступных делах. Другие оказались лишь прокламацией, отметившись только на бумаге и в торжественных речах высоких руководителей.
Среди эффективных действий советских правоохранителей следует отметить их умение воспользоваться разногласиями в воровской среде. Несмотря на некоторые послабления, строгость воровского закона вызывала недовольство все большего числа преступников. Им не нравилось, что их притесняли и отодвигали от криминальных ресурсов. В отместку они отходили от традиционных воровских порядков и создавали свои группировки, которые хотя и не отличались массовостью, но представляли заметную силу. Среди таких «отошедших» выделялись «польские воры», в состав которых, предположительно, входили преступные авторитеты с бывших польских территорий Западной Белоруссии и Западной Украины. «Польские воры» имели свой воровской уклад и выбивались из общей картины преступного мира. В числе «отошедших» также оказались криминальные группировки «беспредельщиков», «махновцев», «дери-бери», «казаков» и других. Их объединяло агрессивное отношение к традиционному воровскому клану и стремление любой ценой утвердить себя в преступном мире.