Александр Евдокимов – Бунтари и мятежники. Политические дела из истории России (страница 24)

Далее слово предоставили государственному обвинителю Муравьеву. Его выступление, длившееся почти пять часов, отличалось натужной страстностью и чрезмерной напыщенностью. Речь прокурора содержала множество метафорических оборотов и ассоциаций: «из кровавого тумана, застилающего печальную святыню Екатерининского канала, выступают перед нами мрачные облики цареубийц», «медленно и печально опустился до половины флагшток, означающей высочайшее присутствие, императорский флаг на Зимнем дворце и русские люди поняли, что все кончилось», «когда люди плачут — Желябовы смеются» и другие. Виртуозно подбирая обстоятельства дела одно к другому, как элементы мозаики, Муравьев с позиций обвинения собрал общую картину происшедшего и привел описание роли каждого подсудимого в совершенном злодеянии. Так, Желябова он охарактеризовал как «типический конспиратор», а Рысакова назвал «слабохарактерным исполнителем». При этом, подчеркивая зависимость последнего от влияния более опытного революционера, он сравнил Желябова и Рысакова с учителем и учеником.

Перовскую Муравьев изобразил циничной и хладнокровной женщиной, действия которой недоступны здравому пониманию. Комментируя мягкую, тихую, обстоятельную речь Кибальчича, Муравьев заключил: «Мягко стелет, да жестко спать». Михайлов в выступлении прокурора предстал «грубым, неразвитым, малограмотным, едва умеющим подписать фамилию простым рабочим», который из революционного учения постиг только то, что «хорошо, если завод Вакферсона будет принадлежать ему в качестве пайщика или дольщика». Говоря о Гельфман, прокурор использовал выразительное слово из записки с описанием личностных характеристик подсудимой — ««неинтеллигентная» хозяйка конспиративной квартиры, которая, будучи таковой, исполняет «неинтеллигентные обязанности»».

В заключение своего долгого выступления Муравьев призвал суд вынести «безусловно обвинительный приговор» с назначением высшей меры наказания — смертной казни. По мысли прокурора, такое наказание позволит пресечь крамолу и вернет России спокойствие и мир. «С корнем вырвет русский народ адские плевелы русской земли и тесно, дружно сомкнувшись несчетными рядами благомыслящих граждан, бодро последует за своею несокрушимою, единою священной надеждой, за своим ныне вступившим на царство августейшим вождем», — высокопарно закончил Муравьев.

Затем первоприсутствующий предложил высказаться защитникам подсудимых. Адвокат Рысакова совместил в защитной речи все обстоятельства, которые бы могли смягчить вину подсудимого: то, что Рысаков «едва вышел из отроческого возраста, имеет за собой хорошее прошлое, известен своею хорошею нравственностью и был вовлечен в это преступление примером и убеждениями других лиц». Адвокаты Михайлова и Гельфман в своих выступлениях обращали внимание судей на преобладание косвенных доказательств виновности их подзащитных. По их мнению, такая доказательственная база не может служить основой для назначения сурового наказания. Защитник Кибальчича отметил, что прокурор в выступлении выдвинул один общий тезис: «…у всех обвиняемых одинаковая программа действий, одинаковые задачи, одинаковые мысли, одинаковые эмблемы, которые доказывают принадлежность их к социально-революционной партии…», однако прокурор ничего не мог сказать подобного о его подзащитном. По версии адвоката, фигура Кибальчича выбивалась из общего ряда обвиняемых по той причине, что он играл в цареубийстве опосредованную роль. Адвокат Перовской сделал акцент на событии, которое напрямую повлияло на неизбежную вовлеченность подсудимой в преступную деятельность. Летом 1878 года она сбежала из-под ареста по пути в ссылку и перешла на нелегальное положение. Постоянный страх быть пойманной невольно толкал ее в преступную среду.

Желябов отказался от защитника и поэтому выступал самостоятельно. В защитной речи он, насколько ему позволяли процессуальные правила и контроль первоприсутствующего, постарался оппонировать доводам прокурора, вспоминая историю революционного движения и уходя в пространные размышления о партийных целях и средствах борьбы. Князь Н. Н. Голицын и жандармский генерал Н. И. Шебеко так вспоминали поведение Желябова на следствии и суде:

«То был страшный Желябов, великий организатор новых покушений в местностях и условиях самых разнообразных и неслыханных. Он обладал удивительной силой деятельности и не принадлежал к числу дрожащих и молчащих. Невозможно допустить, чтобы хоть тень раскаяния коснулась его сердца в промежутке между организацией преступления и часом его искупления; на следствии и суде он выказал наибольшее присутствие духа и спокойное, рассудительное хладнокровие; он входил в малейшие детали и вступал в спор с судьями и прокурором…»

В последнем слове подсудимые отчасти повторили главные аргументы своих защитников, отчасти высказали важные для каждого из них мысли. Кибальчич напомнил о разработанном им проекте воздухоплавательного аппарата, эскиз которого он передал своему адвокату. Перовская выступила против обвинений подсудимых в безнравственности, жестокости и пренебрежении к общественному мнению: «…тот, кто знает нашу жизнь и условия, при которых нам приходится действовать, не бросит в нас ни обвинения в безнравственности, ни обвинения в жестокости». Желябов выразил разочарование ходом процесса: «Я имею сказать только одно: на дознании я был очень краток, зная, что показания, данные на дознании, служат лишь целям прокуратуры, а теперь я сожалею о том, что говорил здесь на суде. Больше ничего…»

29 марта (10 апреля) 1881 года утром в 6 часов 20 минут первоприсутствующий объявил резолютивную часть приговора, в соответствии с которой подсудимые лишались всех прав состояния и приговаривались к смертной казни через повешение. На следующий день в 16 часов подсудимым был зачитан приговор в полном объеме. Особое присутствие Сената усмотрело в действиях подсудимых участие в преступном сообществе с целью лишения жизни государя, а также определило, в чем конкретно выражалась вина каждого из соучастников.

В приговоре судьи явным образом прояснили вопрос о применении смертной казни к несовершеннолетнему Рысакову. Как отмечено в приговоре, высшая мера наказания равным образом применяется к несовершеннолетним

«…по точной силе 139 ст. Уложения, на основании которой несовершеннолетние, от 14 до 21 года, за учинение преступлений, влекущих за собой лишение всех прав состояния, подвергаются тем же наказаниям, как и совершеннолетние, с сокращением лишь срока каторжных работ, если они подлежат таковым». Тем самым, Рысаков подлежал смертной казни наравне с совершеннолетними обвиняемыми.»

Подсудимым давались одни сутки для обжалования приговора. Ни один из них этим правом не воспользовался. Просьбы Рысакова и Михайлова о помиловании Особое присутствие отклонило ввиду их участия в преступлении, стоящем «выше величайших злодеяний на земле». На основании заявления Геси Гельфман о ее беременности, которое подтвердилось в ходе освидетельствования, Особое присутствие постановило исполнение приговора в ее отношении отложить до истечения сорока дней после родов.

3 (15) апреля 1881 года к 9 часам утра пятеро осужденных (за исключением Гельфман) на двух позорных колесницах были доставлены на плац Семеновского полка. У каждого на груди висела табличка с надписью «цареубийца». Преступников возвели на эшафот и им во всеуслышание зачитали приговор. После целования креста на каждого осужденного надели белый саван с башлыком. Поочередно подводя их к виселице, палач каждому накидывал на голову петлю и выдергивал из-под ног скамью. В 9 часов 30 минут казнь окончилась.

После рождения ребенка смертный приговор в отношении Гельфман был заменен пожизненными каторжными работами. Роды протекали с осложнениями, последствия которых в тюремных условиях не лечились. 1 (13) февраля 1882 года Гельфман скончалась в тюрьме от воспаления брюшины.

Дело первомартовцев завершилось. Их процесс стал точкой отсчета в царствовании Александра III и во многом предопределил основную тенденцию его правления. Показательна фраза нового императора, которую он начертал на полях газетного извлечения по случаю проведения суда над первомартовцами: «Я желал бы, чтобы наши господа юристы поняли наконец всю нелепость подобных судов для такого ужасного и неслыханного преступления». Эти слова как нельзя лучше описывают начавшуюся эпоху контрреформ.

В первую очередь Александр III отклонил проект реформ, разработанный Лорис-Меликовым и, казалось бы, уже одобренный Александром II. Идея вовлечения в законотворческий процесс широкого круга земских и городских представителей на долгие годы оказалась похороненной.

Во-вторых, в судопроизводстве еще более отчетливо стало проявляться административное давление на институты гласности и состязательности. Политические дела стали рассматриваться в закрытых судебных заседаниях, что неизбежно снижало общественный контроль за разбирательством по такой категории дел. Изменениям подвергся суд присяжных: из его компетенции были исключены категории дел, по которым присяжные заседатели систематически выносили оправдательные приговоры; возросли требования к кандидатам в присяжные заседатели путем введения ценза грамотности и ужесточения имущественного ценза; подверглось сокращению количество присяжных заседателей в коллегии; уменьшилось число присяжных, которых стороны могли отвести. Все эти изменения способствовали большему контролю за составом присяжных заседателей и принимаемыми ими решениями.