Александр Эткинд – Книга интервью. 2001–2021 (страница 44)
Никто не молчал. Журнал «Собака.ru», например, издается уже давно, и мы с вами – и журнал, и многие другие, и я тоже – давно и откровенно говорили об интеллигенции и власти. Я думаю, этот рокирующийся тандем просто стал последней каплей. Люди оторвались от экранов и вышли на улицы. Но экраны тоже важны, и сейчас они перегреты как никогда.
Идея, что интеллигенция умерла, или устарела, или не нужна России, исходит от власть имущих, конкретно от нескольких людей – врагов интеллигенции, которые заняли позиции власти. Прочтите роман «Околоноля», это библия антиинтеллигентского движения. В 2000‐х годах данное движение, я бы даже назвал его антиинтеллигентской партией, стало правящим в этой стране. Его стратегия в том, чтобы и перекрыть кислород интеллигенции, и скомпрометировать ее ценности. Оно заставляет людей поклоняться собственной вере, которая знает только две добродетели: корысть и силу. Честность и мудрость должны быть уничтожены, смешаны с грязью, чтобы неповадно было о них и мечтать. Торопясь от жадности и трусости, эти люди объявили интеллигенцию умершей. Частью этой политики была многолетняя заморозка, почти блокада, которой российская власть подвергла зарплаты учителей, врачей и профессоров. Россия – единственная страна в мире, где средняя зарплата профессора меньше среднего душевого дохода. Спрашивается, оно что, так само получилось? Или люди, которые определяют зарплаты в бюджетном секторе, осуществляют последовательную стратегию, направленную на уничтожение интеллигенции?
Современная Россия совсем другая, чем она была и в 1909, и в 1974 годах. Власть в России никогда еще не была столь жадной и циничной, а интеллигенция редко бывала столь раздавленной и бессильной, как сейчас. Я не думаю, что история – это руководство к действию. Это пища и развлечение для тех, кто умеет думать и спорить.
Главная программа в том, чтобы соблюдать законы, которые в России остаются гораздо лучше, чем власть и ее институты. Коррупция есть сама суть режима, поэтому у протестного движения и нет лучшей программы, чем борьба с коррупцией. Интеллигенция предлагает ясную цель развития: в современном обществе богатство должны рождать люди, а не недра и, соответственно, власть должна зависеть от труда, налогов и голосований, а не от трубы. В таком обществе интеллигентные люди будут иметь и власть, и собственность. Но дорога к этой цели очень долгая.
Яхты у вас не будет
Paper.Paper. 2010
Почему мой проект «Memory at War» получил этот грант? Этот проект был мне по-настоящему интересен, а это главное условие. Потом, наверное, идея эта совпала с тем, что сейчас наиболее интересно и актуально для других. Я, кстати, с этого миллиона не получаю ничего: все уходит на проект и зарплату моей научной команде. Так что завидовать тут нечему. Мы не занимаемся политическими вопросами. Нас интересует историческая память, «войны памяти» – то, как те или иные события преломлялись в сознании людей в разные периоды.
Конечно нет. Первую книгу я написал безо всяких грантов. Я только начал работать, время было тусклым и серым. Но тут наступила перестройка, которая на меня очень повлияла. И я, как любили тогда говорить, «начал с себя». Меня тут же уволили. Тогда я начал писать. «Эрос невозможного. История психоанализа в России» впоследствии была переведена на семь языков, а в России разошлась тиражом 30 тысяч экземпляров.
Аспирантуру я оканчивал в Хельсинки. Тогда пути были шире, возможностей получить грант было больше, чем сейчас. В течение 1990‐х годов преподавал и учился в разных странах. От этого устал, вернулся в Санкт-Петербург и стал преподавать в Европейском университете.
Я работал в разных областях гуманитарного знания. Кто-то относится к этому отрицательно, но я всегда занимался тем, что мне интересно. Самоидентифицирую я себя как историка культуры. Кстати, прелесть Кембриджа в том, что я сам выбираю, что будет написано у меня на бейдже. Мне нравится называться историком культуры и русской литературы. В Британии отношение к гуманитариям другое, чем в России. Можно получить степень бакалавра по латыни и работать в банке, не получая при этом дополнительно образования. Очень ценится, между прочим, умение писать.
Главный секрет получения гранта – в том, чтобы найти тему исследования, которая будет вам бесконечно интересна, до фанатизма. Очень важно, прежде чем пройти собеседование – интервью, ознакомиться со всей доступной информацией, с составом комитета. Если вас спросят, с кем бы вы хотели сотрудничать по ходу научной работы, вы должны быть готовы ответить. Если интервьюеры увидят, что начинающий исследователь не удосужился даже «прошерстить» сайт перед собеседованием, ответ будет отрицательным. Вообще грантодатели часто консервативны. Поэтому междисциплинарные темы имеют, как правило, меньше шансов. Если вы претендуете на международный грант и имеете много публикаций на русском языке, то вам, конечно, скажут, что они имеют большое значение, но гранта вы не получите.
Пожалуй, в культуре отношений между преподавателями и студентами. Главное отличие российских университетов от западных – это закрытость. В Великобритании нет чинопочитания, пиетета перед учеными степенями. Ректор ездит на велосипеде, оставляет его на стоянке вместе со всеми. Кстати, устанавливать тесный контакт со студентами – прямая обязанность преподавателей, которая отнимает достаточно много времени. Здесь нужно прикладывать немало усилий даже для того, чтобы удержаться в своем преподавательском кресле.
Это зависит не только от экономической и политической ситуации в стране, но и от таких формальностей, как страховка и проживание. Немаловажным фактором будет для молодого ученого-гуманитария и зарплата. Когда я работал в России, мне не хватало денег. Сейчас, правда, тоже не хватает. Я вот, например, хочу яхту. Да все, наверное, хотят яхту. Но какую бы хорошую карьеру в науке вы ни построили, яхты у вас все равно не будет. За этим – в другие области. Это нужно понимать.
Везде работают люди, везде они разные. Есть умные, а есть глупые. Ничего и никого не бойтесь. Бояться в науке – вредно, опасно, неконструктивно.
Что такое женщина-мыслитель?
Беседовала Надежда Григорьева
Звезда. 5/2001
На это не так просто ответить. Печальный факт: мы ценим знания и рассуждения независимо от пола, но, когда интересно рассуждает женщина, это обращает на себя внимание. Я излагаю общие места феминистского недовольства, хотя сам я ни в коей мере не являюсь женщиной-мыслителем.
Идею влечения к смерти, выдвинутую Сабиной Шпильрейн, впоследствии подхватил Фрейд, и в его ссылке на ее работу нет ничего такого, что бы отмечало гендерный подход к делу. Но конечно, когда занимаешься женщиной-мыслителем, чувствуешь некоторое приятное возбуждение.
Что бы она ни чувствовала, но, когда она читает других женщин-мыслителей, я думаю, она сопереживает. Интересно спрашивать не автора о своих героинях, а читателя: что он чувствует, когда читает о женщинах. Мне кажется, эти чувства более интенсивны, чем чувства читающего о мужчинах.
Вы меня превращаете в женоведа. Мне все равно, мужчина или женщина Ханна Арендт. В некоторых случаях это было важно: когда я, например, распутывал сложную любовную жизнь Сабины Шпильрейн. Но, с другой стороны, у любого человека любовная жизнь сложная, особенно когда начинаешь рассматривать ее под микроскопом. Сложной любовную жизнь делаем мы, исследователи.