Александр Эткинд – Книга интервью. 2001–2021 (страница 43)
Я занимаюсь культурой. Она и является передаточным механизмом между личной и национальной памятью. Культура состоит из простых вещей: романы, фильмы, музеи, школы, университеты. Это можно исследовать, не залезая в чужие спальни, а читая романы, которые читали второе, третье поколение после катастрофы. Тексты меняются и очень живо реагируют. Мое отношение к этому процессу – смотреть на явления культуры, в которых память выливается, отливается, застывает и доступна в своем замороженном, кристаллизованном виде. И тут нет ничего мистического, нет никаких призраков – все написано в книжках, читайте их.
Его пытались похоронить несколько раз. Лучше всего получилось у Хрущева, второе место принадлежит Горбачеву, на последнем месте Медведев – просто я не верю, чтобы из этой программы десталинизации хоть что-то получилось. Прошлое хоронили, хоронили, но так и не похоронили. Вот оно периодически и возвращается.
Культурная память вряд ли ошибается; мое дело, во всяком случае, не спорить с ней и уж подавно не учить ее, а изучать. Почему не ставятся памятники? Боюсь, это значит, что неправы те, кто объявляет 1991 год революцией. Возможно, это была попытка революции, которая слишком быстро захлебнулась в собственном термидоре. Изнутри последнего ставить памятники можно только горечи и глупости. Такие памятники похожи на карикатуры. Вот этот жанр в России, кажется, преуспевает.
И еще я получил кандидатскую степень по психологии и работал в Институте имени Бехтерева, занимался психически больными, разрабатывал тесты. Культурная история – моя вторая специальность и вторая докторская степень.
Сосуществование культуры и психологии, внутреннего мира и его внешней объективации – вот что мне интересно. Есть некоторое брожение внутри индивидуального человека, и оно имеет психодинамические формы. А когда человек нечто записал или нарисовал и отправил в большой мир, в мире оно гуляет по другим законам – это совсем другой процесс. И этот переход из колбы вовне очень интересен. Я работаю в области cultural studies, перевожу это как «культуральные исследования».
Нет, не люблю. В Кембридже давным-давно произошло разделение между историками Античности и классицистами, которые изучают греческий язык. Между ними века с XVIII существует взаимопонимание: одни изучают историю, другие – тексты. Их преподают на разных факультетах, это разные должности, ставки, журналы. Подобное существует и в отношении современной истории. В России же этого разделения не произошло.
Специализация в России – это исторический факт – сильно отстает. В России люди остаются додисциплинарными, а не междисциплинарными. Именно поэтому людям в России междисциплинарность непонятна. В Кембридже с этим нет проблем: тут много чудаков.
Да, но сейчас оно приобрело такой масштаб, что называется иначе. Заниматься вещами, которые имеют публичный успех и impact, – значит побеждать в конкурентной борьбе. На этот грант в миллион евро, который я получил, были сотни заявок. Конечно, современная наука специализированна. Если человек хочет делать научную карьеру, то научное сообщество обязывает его начинать с ясной самоидентификации: кто ты? Ты занимаешься историей, литературой или психоанализом? И если ты говоришь, что всеми сразу, то ты обеспечиваешь себе серьезные проблемы. А вот если человек уже сделал нечто и публикует свою, скажем, третью книгу, тогда междисциплинарность всеми приветствуется. Думаю, можно б начать и раньше.
Я его чувствовал очень сильно, а потом оно испарилось. Но это не вызвало у меня большой радости. Вот я стал профессором Кембриджа, значит, я прав. Получил миллион – тем более. Это вызывает философские размышления.
В России интеллектуал – это традиционно пророк. Сначала русская интеллигенция была подавлена в Российской империи. Потом она заняла такую же зависимую позицию в Советском Союзе. А потом, когда все закончилось, и Советский Союз, и интеллигенция, люди вообще перестали верить в политическую роль интеллектуалов, считая, что и на Западе дела обстоят так же. Но на Западе это совсем не так. У интеллектуалов есть своя политическая воля, они выступают в роли экспертов, учителей, консультантов. Лондон набит интеллектуалами, профессорами, авторами книг. То, как между собой разговаривают интеллектуалы, создает публичную сферу. Правда, чтобы быть экспертом, вовсе не обязательно пять лет учить одну науку. Скажем, человек у нас учился четыре года, занимался древнерусскими рукописями, а ты его встречаешь потом – он работает в банке. Это британская традиция: так и в XVIII веке они изучали латынь и греческий, а потом становились офицерами.
В России пророки не становятся экспертами. Это два полюса существования интеллектуала, но я думаю, что они вполне сочетаются. Интеллектуал, который занимается сугубо гуманитарными проектами, периодически может давать советы правительству, или писать колонку в «Гардиан», или преподавать людям, которые будут заниматься практическими вещами. Лучшее определение интеллектуала, которое я знаю, – это человек, который делает идеи интересными; иными словами, он делает интересные ему идеи интересными всем. Он может преподавать, писать заметки или писать картины – его деятельность всегда связана с публичной сферой. В России верят, что чиновников нужно непременно учить чему-то, что есть такая наука «госслужба» и что ее нужно выучить. В Англии считают, что госслужба – это то, чем человек может заниматься, если получил хорошее образование. Ну и прошел по конкурсу.
Интеллигенция – это лучшее, что было и есть в России
Беседовал Андрей Чернов
Собака.ru. 2012. Апрель
Она разбросана, как диаспора, по всему миру. В Европе и Америке российская интеллигенция очень успешна, гораздо более, чем в России. Среди американских налогоплательщиков, например, выходцы из России – одна из самых образованных и обеспеченных групп и к тому же одна из самых честно платящих налоги. В Англии выходцы из России регулярно получают престижные премии и гранты и в естественных науках, и в гуманитарных. В Израиле выходцы из России изменили политическую атмосферу в стране. Российская интеллигенция за границей способна делать дела, которые пока только учится делать в России. Это, несомненно, привилегированный класс. Доходы и собственность могут быть небольшими, но свобода в распоряжении своим временем и силами больше, чем у других групп, а в современной жизни это очень важно. Российская интеллигенция стала мобильной и космополитичной, хоть пиши с нее портрет современного общества. Разговоры о ее смерти не то что преждевременны, а просто ошибочны. Мифом является и то, что интеллигенты не способны к организации. Многие люди интеллектуальных профессий привыкли к коллективной работе – в университетах, лабораториях, газетах, в бизнесе.
Просвещать людей, в том числе самих себя. Производить и распространять знания, давать примеры моральной жизни, обличать обман, зло и корысть. На более ученом языке я определяю интеллигентных людей как производителей человеческого капитала – в современном обществе это решающее дело. Для своей работы интеллигенции нужна свобода. У свободы много разных видов, но политическая свобода является определяющей. Имея свободу, интеллигенция производительна, без свободы она становится протестной силой. Так много раз бывало и будет. Как историк, я могу сказать с уверенностью, что интеллигенция – это лучшее, что было и есть в России. Даже в деловом плане ничего более конкурентоспособного в мировом масштабе, чем литература, музыка и живопись, страна не производила. Успешной, в определенных условиях, бывала и русская наука. К тому же в отличие от вонючих нефти и газа, которые загрязняют землю и небо, интеллектуальные ресурсы России – экологически чистые и потенциально возобновимые. К сожалению, в России такая уж история с географией, что природные ресурсы в ней сейчас обильнее человеческого капитала. Когда так случается, земная власть с ее обычной глупостью и корыстью вцепляется в эти ресурсы мертвой хваткой. Она не только не замечает ничего другого, но готова все другое уничтожить, утопить в грязи. Но в России бывали и иные, не ресурсные периоды.