Александр Эткинд – Книга интервью. 2001–2021 (страница 46)
Тут затронуто несколько вопросов. Я попытаюсь ответить… а если какие-либо из них забудутся в ходе разговора, вы уж не преминете напомнить. Я не согласен с тем, что эта книга выходит за пределы науки. Вы имеете в виду чрезвычайно узкое и, на мой взгляд, сильно устаревшее понимание науки, порожденное догматическим, схоластическим или просто нелепым советским академическим наследством. Оно между тем продолжает благополучно существовать, производя груды макулатуры, которые по-прежнему издаются академическими издательствами или же конференциями, финансируемыми нашими замечательными фондами. Когда бы не их деньги, эта традиция спокойно бы почила. Но есть другая наука, и она всегда оставалась наукой во времена Галилея, либо Ницше, либо Бахтина, или же наши. Наука должна быть интересной и веселой. Возможно, Ницше имел в виду совершенно другое, но мне нравится эта фраза (другие фразы Ницше нравятся мне меньше). Наука постоянно меняется, она должна меняться. Хорошая наука – всегда веселая и всегда выходит за свои берега. Чем я и занимаюсь.
Безусловно, у меня есть свои привязанности и любимые герои. Среди них Лев Троцкий, которым я занимаюсь продолжительное время. Но не следует полагать, будто мои герои являются идеальными фигурами.
Я действительно занимаюсь персонажами. Мой интерес выстраивается не столько вокруг определенных тем или, как принято у литературоведов, стилей и жанров, сколько вокруг людей. Их интереснее изучать хотя бы потому, что они преодолевали границы норм, преступали определения жанров. Замечу, что вовсе необязательно, чтобы мой читатель думал о них так, как я. Вероятно, поэтому между мной и читателем создается нужное поле напряжения. И это относится не только к Троцкому, но и, скажем, к Пастернаку.
Куда уж романтичнее. Только за всем этим видится завершение великого проекта русского просвещения. Оно олицетворяет судьбу русской, а возможно, и советской интеллигенции.
На самом деле это для меня новая идея. Существует большая гуманитарная традиция конца XX века, связанная с отрицанием универсальных ценностей, с забвением основ «просвещения», с установлением романтической традиции культурного партикуляризма, релятивизма, иными словами – с тем, что может быть описано как стремление каждой отдельной культуры, каждого сообщества, каждой деревни к установлению собственных законов, своей логики, картины мира. То, что занимает сегодня множество умов, – это поиски своей «местности», собственной идентичности, «корней», что прочитывается как предпочтение любой частной идентичности – всеобщей. Из этого делали вывод, что любая общая идея является насилием и нивелирует подлинную ценность личности. Иногда это называлось «постмодернизмом», но дело не в термине.
Не приходится говорить, что речь идет об ином просвещении, нежели то, что имели в виду Вольтер и Дидро. Хотя в какой-то мере ситуация сходная. Просвещение XVIII века шло за периодом Религиозных войн, когда победа на поле боя означала победу той или иной веры. Заметим, что и веры эти были близки друг другу. Как бы то ни было, такого рода противостояние продолжалось около полутора веков, завершившись в итоге Вестфальским миром, определившим, что каков князь, такова и вера. Какие-то князья были лютеранами. Какие-то – кальвинистами, католиками. Границы княжеств определялись границами наследственных владений, а подданные должны были исповедовать определенную веру. Но рано или поздно приходит усталость. Возникло разочарование и в самой вере, и в духовной силе оружия. И вот тогда в столице мира, в Париже, возникает идея просвещения, согласно которой не то чтобы религия становилась не нужна – становились не нужны эти религии. Различия в вере не стоят того, чтобы из‐за них убивать людей. И лучше просто хорошо жить на этой земле, обратясь к постоянству разума. Делая логические выводы от аксиом к теоремам, от больших законов к частным выводам, можно неплохо устроить жизнь. XIX век, казавшийся еще вчера бесконечно патриархальным, буржуазным, – этот век, руководствуясь идеями просвещения, создал сносные условия жизни. Они были взорваны в начале XX столетия такими, как Троцкий. Но он тоже был наследником просвещения – времени, когда оружие стало применяться от имени высшей цивилизации. Но идея просвещения не исчерпывается идеей линейного времени или завершением истории земным раем. Хотя сегодня у нас есть все основания говорить о большой религиозной войне. Вряд ли она закончится быстро. Холодная война – вооруженная борьба идеологий – продолжалась 40 лет.
Нет, наверное, это не означает, что мы сами изменимся. Когда Вольтер и Екатерина II осуществляли свой проект, они менялись и сами, но более всего изменялись те, которым адресовались их действия. Просвещение всегда направлено откуда-то и куда-то. В ту пору – с запада на восток. В XXI веке вектор меняется, теперь оно идет с севера на юг. И если говорить о Просвещении исторически, оно всегда связано с насилием, которое рано или поздно приобретает такие размеры, что в конце концов люди просто пугаются, отступают.
В краткосрочной перспективе, в следующее пятилетие – откат к консервативному письму, к сюжетному роману, к фигурам типа Джеймса Бонда или майора Пронина, которые едут в Афганистан и творят там чудеса. Представьте себе 30-летнюю войну и то, как всем интересно знать, что же происходит на самом деле. Мы мало чего знаем об этой войне. Почти ничего. И, как мне кажется, единственный способ что-либо понять заключается в обращении к литературе вымысла. Каждый из нас конструирует ту или иную ситуацию на свой лад, но профессионал это может сделать эффективнее. И, разумеется, кто-то достигнет успеха в подобном моделировании. Допустите такую возможность – вы или кто-то из ваших коллег пишете мемуары бен Ладена. Не приходится сомневаться, что автор таких мемуаров на следующий день проснется миллиардером. Действительно, плюньте на все и напишите мемуары. Или он сам напишет. Я занимаюсь Троцким, который был бен Ладеном своего рода, и знаю, как это было. Ему удалось на время уцелеть, и что же он сделал, когда на время почувствовал себя в безопасности? Он немедленно написал книгу «Моя жизнь», и это позволило ему безбедно существовать. Успех пришел к нему не потому, что он был одарен как литератор, но потому, что как аналитик он сумел увидеть многие вещи в иной перспективе. Ко всему прочему он и был автором глобальной катастрофы, а людям всегда интересно знать «как это было» из первых рук. Давайте учредим премию за лучшие мемуары бен Ладена?