Александр Эткинд – Книга интервью. 2001–2021 (страница 39)

Мне кажется, этот аргумент работает на уровне абстрактной схемы, которая гораздо проще приложима к позднеимперской политике, да и риторике, на Кавказе и в Средней Азии, чем к тому, что вы описываете как пространство внутренней колонизации. Как показали Роберт Гераси, Пол Верт или Чарльз Стейнведел, цивилизационный нарратив, направленный, например, на народы Поволжья, доходил до восприятия их как потенциально «русских». Финно-угорские народы Поволжья мыслились одновременно как иные и как потенциально «русские». При этом они все время оставались субъектами колонизации, так же как их «русские» соседи. Представления об этнической русскости также не были стабильными. Они то включали в себя одни этнические группы, то исключали их, и это было характерно для «колонизации» как Сибири, так и Западного края. Как показал Михаил Долбилов, дискуссии, предшествовавшие освобождению крестьян от крепостной зависимости, создали дискурсивное тело русского крестьянства из довольно гетерогенной среды мелких земледельцев (включая шляхтичей и прочие пауперизованные группы, сохранившие некоторые дворянские привилегии). С другой стороны, крепостные включали в себя не только хлебопашцев, но и дворню, ремесленников и торговцев. Юридическое освобождение и осознание бывших крепостных как основы русского народа было единым актом, который сформировал основания нового видения русскости как эмансипирующегося народного тела, которое продолжало в дальнейшем развиваться. Игнорируя эти «нюансы» и настаивая на дуальности вашей схемы, вы не только, на мой взгляд, эссенциализируете понятия внутренней и внешней колонизации, но и делаете их разнопорядковыми: если первая становится синонимом освоения территории государством, то вторая – феноменом империалистической экспансии, направленной на иные народы и на земли чужих государств. Как вы для себя определяете момент возникновения раскола между двумя направлениями колонизации и не смущает ли вас разнопорядковость критериев для такого разделения?

Ни на какой дуальности я не настаиваю. Наоборот, я всегда подчеркивал и подчеркиваю пористость границ и текучесть векторов, слитность внешней и внутренней колонизаций. Мой любимый философ, Жак Деррида, постоянно возвращался к теме изнанки, к тому, что собственное определяется только через чужое, внутреннее – через внешнее. То новое, что я говорю, заключается не в том, что где-то была внутренняя колонизация, а где-то внешняя; эта формальная разница иногда правомерна, но часто бессмысленна. Новое заключается в том, что многие процессы русской истории в равной степени были колонизацией, хоть объектами ее были русские, или финны, или тунгусы, или евреи.

С чем-то из вашего краткого обзора я согласен, с чем-то не согласен. Дискурсивное конституирование русского крестьянства наверняка началось задолго до освобождения крепостных, по крайней мере с Екатерины и Радищева. Сектантство и раскол признавались особенно распространенными среди казенных крестьян, так что экзотизация крестьянства вовсе не ограничивалась крепостными крестьянами. Что касается уважаемых мной коллег, от Верта до Долбилова, то я рад, что вы констатируете сходство процессов, о которых они пишут, с внутренней колонизацией. Я оставлю это наблюдение без комментариев: эти работы написаны после моих, и, если они, как вы говорите, сходны с моими, их авторы должны были определиться в отношении моей концепции. Как вы, наверно, заметили, я разочарован отсутствием дебатов в этой области. Надеюсь, большой сборник работ по внутренней колонизации, который я готовлю в издательстве НЛО вместе с Дирком Уффелманом и Ильей Кукулиным, поможет делу[3]. Не сомневаюсь в том, что и моя собственная книга, когда она выйдет по-русски, многим покажется спорной.

Возвращаясь к генеалогии вашей книги – почему большой нарратив внутренней колонизации потребовал реабилитации идеи второго мира? Если второй мир – это пространство, где нет принципиальной границы между векторами колонизации, то есть где колонизация направлена прежде всего внутрь собственного общества и, таким образом, первый и третий мир существуют в пределах одной страны, то какие еще исторические или современные государства (помимо Российской империи) принадлежат ко второму миру?

Идея второго мира была сформулирована в годы холодной войны, и там, я полагаю, ей и следует оставаться. Всерьез говорить о современной России как о втором мире, а тем более экстраполировать эту идею второмирности на Российскую империю или Советский Союз – это значит возрождать идеологию «особого пути». Но и противоположные, нормализующие тенденции в русской историографии очень сильны; сама идея своеобразия русской истории раздражает многих. Я не вижу ничего плохого в том, чтобы некий ученый в итоге своего исследования российской колонизации, или сектантства, или сырьевой зависимости пришел к выводу об особом пути России в колонизации или сектантстве и т. д. Худо, если исследование начинается такой идеей, а не кончается ею. Тогда она приобретает нормативный характер, становится идеологией. Это, собственно, и возвращает в состояние холодной войны.

В чем принципиальное различие концепции первого-второго-третьего миров и домодерного иерархического mental mapping (греческая модель ойкумены, средневековые проекции)? Где проходит хронологическая граница возникновения модерных образов разных миров? Насколько неизбежно осмысление опыта второго мира в метанарративе зондервега, с одной стороны, и концепции множественных модерностей – с другой? Существует ли, по-вашему, некая аналитически сконструированная субъектность второго мира, не сводящаяся к роли пространства пересечения влияния первого и третьего миров?

Нет, не существует. Я бы не советовал слишком активно переходить к этому языку трех миров, уж слишком он идеологически нагружен и исторически специфичен. Мне очевидна вторичность этой классификации по отношению к идее колонизации, то есть по отношению к бинарному членению мира на метрополии и колонии или, скажем, развитые и развивающиеся части. Второй мир появился в этой бинарной схеме не потому, что он колонизовал сам себя (многие части первого и третьего миров тоже развивались в ходе внутренней колонизации), а потому, что он объявил себя другим, «социалистическим» и конкурировал с первым за части третьего. Это была особая историческая ситуация, она была вполне уникальной и вряд ли повторится. Соответственно, и идея трех миров останется ограниченной тем периодом, когда она была сформулирована. В историческом плане интересен вопрос о том, был ли второй мир, то есть область советской гегемонии, современным или, наоборот, антимодерным. От ответа на этот вопрос многое зависит и в понимании советского периода, и в понимании современности. Я давно хочу устроить дискуссию на эту тему. Давайте, Марина, займемся этим вместе.

Давайте, можем даже начать сейчас, с генеалогии советской второмирности: как, например, соотнести инаковость российского дореволюционного общества и советскую второмирность? Гомологичны ли отличия Российской империи от «классических империй с заморскими колониями», существует ли генеалогическая связь между этими инаковостями двух разных эпох?

И да, и нет. О перемене истории в 1917 году известно слишком много. Как я показываю в своей книге, при всех разрывах российской истории в ней были инварианты, связанные с пространством, которое после XVII века менялось меньше, чем пространство любой другой империи, известной истории. Если пространство есть, его надо осваивать, оборонять, заселять, изучать, и вновь ограждать, обживать, исследовать, и потом снова, потом еще раз… Эти заботы оставались одинаковыми хоть в XVII, хоть в XXI веке. Большая часть российского пространства была завоевана и освоена в поисках пушного зверя. Потом зверя не стало, а пространство осталось. С этого началась внутренняя колонизация. В своей книге я перечитываю старые работы историков, которые понимали эти процессы примерно так же, хоть и пользовались другими словарями – например, ваших предшественников в Казани, Степана Ешевского и Афанасия Щапова, или одессита Франка Голдера, профессора Стэнфорда, или блестящего и курьезного Михаила Покровского.

На это можно возразить, что логика освоения пространства западных границ империи с самого начала выстраивалась не через экономическую эксплуатацию территорий, а через каталогизацию и интеграцию их разнообразного населения. Поднимаясь на уровень абстракции, характерный для вашей модели, можно сказать, что здесь работала не логика колонизации территории, а логика интеграции населения. Вы не считаете полезным выявлять внутреннюю неравномерность и противоречивость практик колонизации, которые для XVII–XVIII веков, да отчасти и для XIX века, еще слабо разлепляются на внешние и внутренние?

Именно это я и считаю полезным. Насчет интеграции, однако, я не вполне согласен с вами. Бывало, что империи удавалось интегрировать чужестранную элиту, например балтийских баронов или иногда даже купцов. Но значительно больше усилий было направлено на классическую колонизацию по типу непрямого правления, к чему приходилось добавлять контроль этнических границ, некое подобие апартеида. Это и черта оседлости для евреев, и дискриминационные меры в отношении польских шляхтичей, и политика в отношении западных раскольников. Мы отлично знаем (лучше всего из работ Майкла Манна), что такие колониальные режимы могут принести стабильность, но их распад сопровождается массовым насилием. Это и случилось, а после 1905 и 1917 годов по эффекту бумеранга вернулось в столицы.