Александр Эрот – Последний читающий мужчина в фемдом мире (страница 2)

Ора смотрела на меня долго, тяжело дыша. На ее шее медленно стекала капля пота, теряясь в ложбинке между грудей. Она понимала, что я предлагаю ей нечто гораздо более ценное, чем просто самца для удовольствий. Я предлагал ей и ее племени душу.

Она медленно поднялась, протянула мне руку и помогла встать. Ее ладонь была горячей и сухой.

— Хорошо, Книжник, — сказала она, и в ее глазах вспыхнул опасный, обещающий огонь. — Мы будем твоим оружием. Но помни: если твои сказки наскучат мне хотя бы на одну ночь... я лично сделаю из твоей кожи переплет для твоей любимой книги. А сейчас — читай дальше. Мы не сдвинемся с места, пока ты не расскажешь, уступила ли маркиза.

Глава 2.

Ночь в неоновых джунглях не приносит прохлады; она лишь сгущает влагу, превращая воздух в теплое, пахнущее испарениями болото, где каждый вдох кажется глотком жидкого мускуса. Здесь, под пологом гигантских папоротников, заслоняющих мертвые звезды, лагерь Серебряных Пчел кажется языческим храмом, выстроенным на обломках погибшей эпохи.

Я сидел на поваленном стволе секвойи, чувствуя спиной привычную, успокаивающую тяжесть моего кожаного рюкзака. Внутри него, завернутые в промасленный шелк, спали мои единственные союзники — великие мертвецы, чьи мысли когда-то правили миром. Сегодня я выбрал Шарля Бодлера. Его «Цветы зла» пахли старой бумагой, плесенью и тончайшим, едва уловимым ароматом тлена — идеальный парфюм для конца света.

Вокруг костра, чей оранжевый свет выхватывал из темноты изгибы девичьих тел, царила тишина, прерывистая и напряженная, как перед грозой. Семь охотниц племени сидели полукругом. Их тела, гладкие и сильные, лоснились от кокосового масла, смешанного с соком диких орхидей. На них не было почти ничего, кроме шелковых портупей — трофеев, добытых на военных складах ушедших времен. Эти ремни, туго перетягивавшие их груди и бедра, служили не столько одеждой, сколько носителями для кинжалов и патронов. Контраст между нежным шелком, грубой кожей и холодным металлом оружия рождал во мне странное, изысканно-порочное волнение.

Я был их пленником. И я был их божеством.

Они оберегали меня от других племен с яростью диких кошек, защищая свою самую ценную добычу — мужчину, который умеет извлекать музыку из мертвых листов. Но я знал, что эта золотая клетка из шелка, влажной кожи и обожания в любой момент может захлопнуться со смертельным щелчком. Стоит мне потерять свою загадочность, стоит мне стать обычным, предсказуемым самцом — и я превращусь в раба, чье тело будет безжалостно использовано для продолжения рода, а разум выброшен за ненадобностью.

— Начинай, Книжник, — Ора сделала шаг вперед из полумрака.

Ее портупея из серебристого шелка туго стягивала ее высокую грудь, заставляя соски выделяться под тонкой тканью, словно темные бусины. Ее каштановые волосы, влажные от ночного тумана, тяжелой волной падали на плечи. В руках она держала длинный обоюдоострый нож, но ее взгляд, прикованный к потрепанной книге в моих руках, был беззащитным и жаждущим.

Я медленно открыл книгу. Бумага тихо зашелестела, и этот звук заставил девушек податься вперед. Их дыхание участилось.

— «...Есть запахи, свежие, как плоть ребенка, нежные, как звуки флейты, зеленые, как луга...» — читал я, позволяя своему голосу звучать низко, бархатисто, проникая под кожу каждой из них. — «...И другие — развратные, богатые и торжествующие, обладающие бесконечным расширением, как амбра, мускус, бензоин и ладан, которые поют об экстазах разума и чувств».

Я остановился. Ора стояла так близко, что я чувствовал жар, исходящий от ее тела. Ее ноздри трепетали.

— Что такое «ладан», Книжник? — прошептала она, опускаясь на колени прямо предо мной. Ее бедра, гладкие и упругие, коснулись моих ног.

— Это запах молитвы, Ора, — ответил я, протягивая руку и медленно, едва касаясь, проводя кончиками пальцев по ее шее, туда, где бился частый, испуганный пульс. — Это аромат, который заставлял людей падать на колени перед невидимым. Так же, как ты сейчас опускаешься передо мной.

Она вздрогнула от этого прикосновения, но не отстранилась. В ее карих глазах вспыхнуло опасное пламя — смесь первобытной ярости и сладкого подчинения. Она привыкла брать все силой, но то, что я предлагал ей, нельзя было взять штурмом. Этому можно было только сдаться.

— Научи меня... этой молитве, — ее голос упал до шепота, вибрирующего от вожделения.

Я отложил Бодлера на сухой мох, но не разорвал зрительного контакта. Мои руки легли на ее плечи. Кожа Оры была горячей, влажной от тропического воздуха и маслянистой. Я медленно скользнул ладонями вниз, нащупывая шелковые ремни ее портупеи. Мои пальцы запутались в узлах, медленно развязывая их, высвобождая тело, созданное для войны, но жаждущее любви.

— Любовь в моем мире, Ора, была искусством, — тихо говорил я, ведя пальцами по освобожденной коже ее живота, заставляя ее мышцы судорожно сокращаться от непривычной, медленной нежности. — Это не просто утоление голода. Это архитектура наслаждения, где каждый шаг — как новая строчка в стихе.

Остальные девушки замерли в тени костра. Я слышал их прерывистое дыхание, видел, как некоторые из них прижимали ладони к своим бедрам, завороженные этим зрелищем. Для них это было инициацией, священным театром, где они учились чувствовать.

Ора тихо застонала, когда мои губы коснулись ее ключицы. Мой поцелуй был легким, как дуновение ветра, но он заставил ее вытянуться всем телом. Ее руки, способные ломать кости врагам, теперь бессильно лежали на моих плечах, пальцы судорожно сжимали ткань моей старой куртки.

Я уложил ее на покрывало из мягких шкур. Костер бросал длинные, дрожащие тени на ее обнаженную грудь. Я не спешил. В этом мире, где все двигалось слишком быстро — пули, смерть, голод — медлительность была величайшей роскошью. Я ласкал ее тело так, словно перелистывал страницы редчайшего манускрипта, задерживаясь на каждом изгибе, как на особо красивой метафоре.

Мои губы спускались все ниже, дегустируя ее кожу, пахнущую диким медом и соленой влагой. Ора выгибала спину, ее бедра непроизвольно двигались навстречу моим рукам, но я мягко удерживал ее, приучая к терпению, к этой изысканной пытке ожиданием, которая только умножает финальный восторг.

— Кристиан... — впервые она назвала меня по имени, а не «Книжником». В этом имени, слетевшем с ее губ вместе с горячим выдохом, было признание моего триумфа.

Когда я наконец вошел в нее, это не было грубым соитием дикарей. Это было слиянием разума и плоти, где каждое движение было продиктовано ритмом стиха. Ора двигалась со мной в унисон, ее дикая грация подчинилась моему медленному, гипнотическому темпу. Ее глаза были открыты, в них отражалось пламя костра и звездное небо, которое мы разделяли на двоих. Она плакала — без боли, без страха, просто от избытка чувств, которые ее тело впервые смогло вместить и выразить.

Ее оргазм был подобен внезапной буре: она вскрикнула, прижав меня к себе с такой силой, что я услышал хруст собственных ребер, и замерла, содрогаясь в сладких судорогах. Я последовал за ней, отдавая ей свое тепло, свой разум и свою силу под тихий шелест листьев, который казался шепотом ушедших веков.

Позже, когда пламя костра начало угасать, превращаясь в тлеющие угли, Ора лежала, положив голову мне на грудь. Ее пальцы лениво перебирали страницы закрытых «Цветов зла». Вокруг нас, во мраке угасающего лагеря зашевелились остальные девушки, словно безмолвные жрицы забытого культа.

Они не спали. Их полуобнаженные тела, освобожденные от тяжелого оружия, ловили последние розоватые отблески углей. В их глазах не было ревности — в этом новом мире, лишенном мужчин, ревность умерла вместе с институтом брака. Они испытывали нечто иное — священное сопричастие к таинству. Для них Ора была их продолжением, их аватарой, через тело которой они только что прикоснулись к запретному, божественному нектару цивилизации.

Одна из охотниц, совсем юная Лара, чья гладкая кожа цвета незрелого персика еще не была испещрена шрамами сражений, бесшумно подошла к нашему ложу. Она опустилась на колени у самого края шкур, и робко наблюдала, словно пытаясь уловить отголоски тех судорог, которые только что сотрясали ее предводительницу. Затем Лара перевела взгляд на меня. В ее широко раскрытых темных глазах плескалась влажная, невыносимая мольба — жажда чуда, которое я только что сотворил.

Я не отстранился. В эстетике, которой я себя окружил, не было места ханжеству старого мира. Я протянул руку и медленно, едва касаясь, провел тыльной стороной ладони по ее щеке, спускаясь к нежной шее.

Она застыла, словно изваяние, выточенное из слоновой кости. Ее дыхание сорвалось в тихий, вибрирующий стон, который разрезал ночную тишину, подобно струне, натянутой до предела. Я не отводил взгляда. Мои пальцы, покрытые чернильными пятнами и пылью старых страниц, продолжали скользить по ее коже, оставляя на ней невидимые следы слов, которые еще предстояло произнести.

В этом мире, где плоть давно стала валютой, а желания — оружием, я открыл новую монету: внимание. Измеренное, взвешенное, почти научное, но пропитанное той самой нежностью, которую старое поколение называло любовью. Женщины племени Серебряных Пчел не просто смотрели на меня. Они изучали. Они жаждали не одного телесного слияния — в этом им не отказывали ни их инстинкты, ни суровые законы джунглей. Они жаждут ритма. Ритма фразы, которая предшествует касанию. Ритма паузы, которая заставляет кровь приливать к щекам. Ритма слов, которые превращают соитие в обряд, а тело — в храм.