Александр Эрот – Фемдом клиника (страница 2)

— Через месяц потеряю главный контракт.

— Вероятно.

— А через год стану таким же ничтожеством, как…

Он осекся. Воздух застрял в горле.

Доктор Воронцова молчала. В этом была почти садистская честность: она не подбрасывала спасательный круг, не заканчивала фразу, не сглаживала острые углы. Она заставляла его смотреть в бездну.

Марк до боли сжал челюсти.

— Как мой отец.

В кабинете стало так тихо, что он услышал стук капель по стеклу.

Отец Марка умер три года назад. Оставил после себя разорившуюся фирму, пустую квартиру с видом на реку и коллекцию невысказанных обид. В детстве Марку казалось, что отец просто очень устал. Позже он понял правду: отец был сломан. Мужчина, который всю жизнь до животного ужаса боялся одну женщину — свою жену, мать Марка, — и потому стал бояться всех женщин мира. Он заискивал, соглашался, пил, прятался, клялся начать все заново.

Марк всей душой ненавидел эту слабость. Он поклялся никогда не стать таким.

А потом, месяц назад, на совете директоров новая финансовая директор — женщина с ледяным взглядом — ровно произнесла: «Марк, сядьте и не перебивайте».

И Марк перестал дышать.

Просто забыл, как это делается.

В ту секунду исчезла переговорная. Исчез стеклянный стол и лица коллег. Он снова оказался на тесной кухне их старой квартиры. Ему семь лет. Он стоит босиком на ледяном кафеле, а мать, медленно вытирая мокрые руки полотенцем, смотрит на него сверху вниз и чеканит:

«Хорошие мальчики не спорят. Хорошие мальчики подчиняются».

С того дня прошло двадцать два года. Но тело, как выяснилось, не имеет срока давности.

— Вы не станете вашим отцом, — разрезал тишину голос Воронцовой.

Он вскинул голову.

— Откуда вам знать?

— Потому что ваш отец выбрал бегство. А вы сегодня выбрали подписать договор.

Марк издал смешок, в котором не было ни капли веселья.

— Договор на то, чтобы меня легально унижали за мои же деньги?

Воронцова впервые улыбнулась. Уголками губ.

— Нет. Договор на то, чтобы вы научились отличать унижение — от подчинения. Насилие — от власти. Липкий страх — от возбуждения. И тотальный контроль — от доверия.

Последнее слово она произнесла так мягко, что оно прозвучало почти непристойно.

Доверие.

От него веяло смертельной опасностью.

Марк отвернулся к окну. В стекле отражался высокий темноволосый мужчина в сшитом на заказ сером костюме. «Сдержанно-аристократичный», — писали о нем журналисты. Человек, которому открывали любые двери. Фасад, за которым никто не видел замерзшего мальчика на кухне.

— Вы правда считаете, что… — он запнулся, чувствуя всю дикость вопроса. — Что женское доминирование может это вылечить?

— Я считаю, — отрезала Воронцова, — что ваша травма вшита в контакт с женской властью. Годами вы пытались решить проблему двумя путями: либо избегали сильных женщин, либо соблазняли их, чтобы обезоружить и подчинить себе. Ни то, ни другое больше не работает. Система дала сбой.

Она встала.

Это простое движение заставило Марка непроизвольно выпрямить спину.

Доктор не спеша обошла стол. Цоканье каблуков по паркету отдавалось ритмом в его висках. Она остановилась в шаге от него — не вторгаясь в личное пространство, но достаточно близко, чтобы он уловил шлейф ее парфюма: сухой ирис, горькое дерево и что-то пронзительно чистое.

— Здесь вы не будете никого соблазнять, Марк.

По шее пополз предательский жар.

— Я и не собирался…

— Будете, — спокойно перебила она. — Это ваш защитный автоматизм. Улыбка хищника, бархат в голосе, легкий наклон головы. Вы превращаете женское желание в свой щит. Но в «Элизиуме» ваше обаяние не даст вам ни грамма преимущества.

Она констатировала это как диагноз. И от этого стало по-настоящему страшно.

— А что даст?

Воронцова протянула руку к столу, взяла тонкий черный браслет и положила его перед ним.

— Честность. Признание своих границ. Стоп-слово. И готовность выполнять указания.

Марк уставился на предмет. Матовая кожа, гладкая стальная пластина без единой гравировки.

— Что это?

— Ваш маркер участника. И нет, это не ошейник, если вы именно об этом сейчас подумали.

Он вскинул на нее злой взгляд. Она снова чуть улыбнулась.

— Хотя ваша мимика выдает интерес.

— Вы всегда общаетесь загадками?

— Только когда вижу, что пациенту нужно время, чтобы прийти в себя.

Марк провел ладонью по лицу. Абсурд происходящего достиг той точки невозврата, когда можно либо сбежать с позором, либо шагнуть в пропасть. Он сделал свой выбор еще три дня назад, когда ночью, задыхаясь от панической атаки на полу собственного офиса, набрал номер клиники.

Ему казалось, что он умирает.

А бесстрастный голос администратора ответил: «Доктор Воронцова примет вас в четверг. Приходите, если готовы не к разговорам».

— Что будет происходить сейчас? — спросил он, глядя прямо в глаза доктору.

— Сейчас мы запустим первый протокол.

— Уже? Я думал, мы начнем с бесед.

— Вы беседовали с психоаналитиками десять лет. Это научило вас красиво объяснять свою травму, но не избавило от нее. Мы работаем с телом.

Воронцова коснулась сенсорной панели на стене. Матовое стекло двери мгновенно стало прозрачным.

В коридоре стояли две женщины.

Тело Марка превратилось в натянутую струну.

Одна — высокая нордическая блондинка в медицинском костюме цвета мокрого асфальта, с холодной грацией балерины и рентгеновскими серыми глазами. Вторая — чуть ниже, с копной темных кудрей, теплой кожей и планшетом в руках. Обе смотрели на него. Оценивающе. Профессионально. Так смотрят на хищника, которого собираются дрессировать.

— Это Анна, телесно-ориентированный терапевт, — ровно произнесла Воронцова. — И Лейла, клинический психолог. В рамках программы вы будете взаимодействовать с женским персоналом по строго заданным сценариям.

Сценарии.

Слово прозвучало сухо, но воздух в кабинете вдруг стал густым, как сироп.

— Они читали мое досье?

— Только необходимую часть.

— Необходимую для чего?