Александр Ермилов – «Эхо Падших Светил» Книга Первая: Пробуждение Тени (страница 9)

Кедрик посмотрел на гибнущих товарищей. На Харгана, который вот-вот должен был пасть под ударами тех, кого он когда-то называл друзьями. Затем на копье. Искушение было слишком велико, слишком сладко, слишком всепоглощающе. Это был шанс. Единственный шанс не просто выжить, а получить все, чего он всегда желал. Слова отца «докажи, что в тебе есть не только ветер» зазвучали в его уме злой, горькой насмешкой. Вот он, способ доказать. Не отцу. Себе. Всему миру.

С дрожащей, предательской рукой, против воли своего кричащего, умирающего от страха разума, он протянул пальцы к холодному, пульсирующему, невещественному древку.

Его пальцы почти коснулись поверхности чистой тьмы. В последний миг инстинкт самосохранения, отчаянный, хриплый крик Харгана: «Нет, мальчик, нет! Опомнись!» и образ сурового, разочарованного, но живого лица отца слились в единый, запоздалый, слабый порыв, и он попытался отдернуть руку. Но было поздно. Его воля была сломлена. Любопытство, отчаяние и жажда власти оказались сильнее.

Едва кончики его пальцев скользнули по поверхности чистой тьмы, как по его правой руке от запястья до локтя пробежала волна леденящего, прожигающего до костей, живительного огня. Он вскрикнул от нечеловеческой, душераздирающей боли и отшатнулся, судорожно сжимая предплечье. Сквозь материал рукава проступил и стал ярко виден черный, причудливый, уродливо-прекрасный узор. Он напоминал сплетение треснувшего кристалла и застывшей молнии, сложный кельтский узор, выжженный каленым железом прямо на плоти. Она пульсировала тем же мертвенным, синевато-фиолетовым светом, что и само Копье, и жгла изнутри, вливая в его жилы ледяной яд чужой воли, чужого сознания, чужой, непостижимой цели.

Голос Лордора в его голове прозвучал удовлетворенно, почти ласково, как голос учителя, довольного успехами ученика:

«Метка принята. Связь установлена. Канал открыт. Начало положено. Теперь ты мой, носитель печати. Рано или поздно ты придешь и возьмешь то, что тебе предложено. Добровольно. Ибо ты увидишь истину, скрытую от других. И ты поймешь, что иного пути нет».

Кедрик в ужасе, в отчаянии, в леденящем стыде смотрел на свое предплечье, на это клеймо предательства, боли и вечного проклятия. Он чувствовал, как что-то чужое, холодное, чудовищное и невероятно древнее устроилось в уголке его разума, наблюдая, оценивая, ожидая.

Глава Четвертая: Песнь Сирен и Шепот Бездны

Этерия погружалась в сумерки с такой зловещей, неестественной стремительностью, что даже самые пессимистичные Летописцы, дни и ночи напролет изучавшие астрономические свитки и предсказания о Конце Времен, в своих самых мрачных прогнозах не предвидели столь скорого и необратимого угасания. Багровый, болезненный свет Арк-Элиона, более похожий на зарево далекого, вечно пылающего пожара, чем на животворящее сияние солнца, едва пробивался сквозь удушливую, ядовитую пелену вулканического пепла, поднятого пробудившимися огнедышащими горами, и космической пыли, осевшей на планету после недавних катаклизмов, сотрясших самые основы мироздания. Воздух стал густым, как сироп, тяжелым для дыхания и горьким на вкус, от него першило в горле и слезились глаза. В этом сгущающемся, почти осязаемом полумраке, где день уже почти не отличался от ночи, а серые сумерки стали вечным состоянием мира, тени обретали жизнь, становясь гуще, плотнее и зловещее, а древние, забытые, допотопные страхи выползали из самых потаенных, заброшенных уголков мира, почуяв свою скорую и окончательную победу.

Элвин, все еще слабый от остатков адского яда тварей, который, словно ледяная, разумная зараза, пульсировал в его ране, пытаясь добраться до самого сердца, сидел в седле Громобоя, прижавшись спиной к Айлии. Его собственная сила, сила лайкана, казалась ему иссякшей, выпитой, высосанной той мерзкой тенью, и он целиком и полностью полагался на волю, умение и магию своей спутницы. Девушка-полуэльфийка вела шестиногого механического шагохода с невероятной, почти сверхъестественной ловкостью и грацией, объезжая зияющие, дымящиеся трещины в земле, похожие на свежие шрамы на лице планеты, и поваленные, почерневшие, словно обугленные, скелеты деревьев, словно ее глаза, цвета весенней листвы, видели в этой всепоглощающей, почти абсолютной тьме совершенно ясно, различая малейшие оттенки серого, движения теней и саму текстуру надвигающейся гибели.

– Мы должны добраться до Перевала Слез до наступления настоящей, беспросветной ночи, – сказала она, не оборачиваясь, ее голос был ровным и спокоен, идеально контролируемым, но Элвин, прижавшись к ней, чувствовал тонкое, как натянутая струна, напряжение в ее плечах и спине, выдававшее огромную внутреннюю концентрацию. – Там, у самого подножия Молочных Скал, на древней заставе времен Первого объединения, нас будет ждать стражник Белой Башни. Эта местность… давно уже небезопасна. Даже для подготовленных патрулей Башни. Здесь терялись целые отряды.

– Эти твари… они уже повсюду? – спросил Элвин, его голос прозвучал хрипло, не смело и потерянно, как голос ребенка в темной комнате. Он вцепился в холодные металлические выступы седла, стараясь не смотреть на мерцающие, шевелящиеся, живые тени в глубине леса, на те места, где стволы деревьев сплетались в непроглядную, враждебную стену, полную неведомых, шепчущих угроз.

– Не совсем, – ответила Айлия, ее изумрудный взгляд непрестанно сканировал окрестности, отмечая каждую сломанную ветку, каждую неестественную впадину на земле, каждый камень, сдвинутый с места. – Они пока концентрируются вокруг источников древней силы, вокруг разломов реальности, словно мухи на кровоточащую рану. Но их паутина раскидывается все шире с каждым часом, их тропы прорезают землю все глубже. Они чуют… грядущие великие перемены. Ощущают приближение своего часа. Как стервятники чуют раненого зверя за много лиг. И спешат урвать свою долю до того, как пиршество закончится и тушу растащат более крупные хищники.

Она внезапно замолчала, замерши, и ее остроконечные уши слегка дрогнули, повернувшись подобно локаторам, улавливая звук, недоступный затупленному человеческому слуху.

– Слышишь?

Элвин напряг свой слух, и, хотя дар морского народа обострял его чувства, делая их в тысячу раз восприимчивее, ему потребовалось несколько мгновений, чтобы выделить этот звук из общего хаоса звуков умирающего мира. Сквозь завывающий, тоскливый свист ветра, гулявшего среди голых, мертвых ветвей, и монотонный, убаюкивающий скрежет камней под мощными, неутомимыми ногами Громобоя доносился едва уловимый, мелодичный, призрачный и неестественно прекрасный звук. Словно кто-то пел на незнакомом, древнем и до слез прекрасном языке, языке забытых богов и утраченного рая. Пение было божественно красивым, завораживающим, гипнотическим, пением ангелов, сошедших с небес, но в самой его глубине, в самом его подтексте, таилась леденящая душу, бесконечная тоска, пустота и голод, голод, который не утолить ничем.

– Что это? – прошептал он, и его собственный голос показался ему грубым, уродливым и неуклюжим после той небесной, чистой музыки.

– Сирены Опустевших Озер, – мрачно, без тени сомнения или страха, но с глубокой печалью сказала Айлия, резко сворачивая с едва заметной, заросшей тропы в сторону, уводя Громобоя в самую густую чащу, подальше от источника звука. – Когда-то, в эпоху Рассвета, до Великого Схлопывания, они были нашими верными союзницами, прекрасными, невесомыми духами воды и воздуха, дочерями утренних туманов и лунного света, хранительницами тихих заводи и лесных родников. Их песни лечили раны души, а их смех мог развеять любую печаль. Но Великое Схлопывание, а затем и Тихая Чума, что пришла с кораблями извне, исказили их, извратили саму их суть, вывернули наизнанку, как перчатку. Теперь их песня не предвещает ничего доброго. Она заманивает потерянных, отчаявшихся путников в топи и трясины, на дно черных озер, чтобы забрать их жизненную силу, их тепло, их самые светлые воспоминания и ненадолго, на одно лишь мгновение, отогнать собственный внутренний холод, холод вечного забвения и одиночества.

Пение становилось громче, обволакивающим, оно витало в самом воздухе, пропитывало его, проникало в разум напрямую, минуя уши, обращаясь к самым потаенным желаниям и страхам. Элвину вдруг страстно, до боли в груди, до спазмов в животе, захотелось свернуть к нему, найти источник этой божественной, неземной музыки, увидеть тех, кто ее издает, отдать им все, что у него есть, всю свою жизнь, всю свою душу, лишь бы услышать ее еще немного, еще чуть-чуть. Его тело само, помимо его воли, движимое древним инстинктом, непроизвольно наклонилось, его нога сама по себе толкнула в бок Громобоя, пытаясь заставить механического коня свернуть с пути и понестись навстречу собственной гибели.

– Нет! – резко, почти по-командирски, с железной волей в голосе сказала Айлия, ее сильная, цепкая рука легла на его ногу, отводя ее, и ее прикосновение было обжигающе горячим, словно она прикоснулась к раскаленному докрасна металлу, и на мгновение Элвину показалось, что он почувствовал исходящее от нее тепло живой магии. – Их чары сильны, они говорят напрямую с душой, минуя разум, играют на струнах самых темных желаний! Не слушай! Заткни уши! Доверься Громобою! Он сделан из металла, у него нет души, нет сердца, на которые они могли бы повлиять! Он – наша лучшая защита здесь!