Александр Ермилов – «Эхо Падших Светил» Книга Первая: Пробуждение Тени (страница 10)

Она что-то пропела на своем языке, языке Ва’лар, слова которого звучали как звон хрустальных колокольчиков и шелест листьев одновременно, и светящиеся руны, выгравированные на шее механического коня, вспыхнули ярким, голубоватым, холодным светом, образовав вокруг него слабый защитный барьер. Шагаход заурчал, качнул своей металлической головой, словно отряхиваясь от наваждения, и уверенно, с удвоенной скоростью пошел вперед, абсолютно игнорируя зовущую, сводящую с ума мелодию, его сенсоры горели ровным синим цветом, не реагируя на психическую атаку.

Но твари, преследовавшие их по пятам, эти бездушные порождения тьмы, не были защищены ни магией, ни железной волей. Из леса позади них донесся тот самый ненавистный скрежет, но теперь в нем слышались растерянность, страх, болезненное смятение и даже какая-то жалкая, животная тоска. Слепые, бездушные охотники тоже попали под чары Сирен, их примитивные, чуждые разумы не могли противостоять древней, утонченной магии, предназначенной для более сложных душ.

Пение Сирен внезапно оборвалось на самой высокой ноте, сменившись пронзительными, победными, ликующими и одновременно жадными криками и звуками жестокой, безмолвной борьбы – всплесками черной воды, хрустом ломающихся хитиновых конечностей, жадными, чавкающими всхлипами и тихими, тонущими всхлипами. Элвин содрогнулся, с ужасом представляя, как темные создания один за другим срываются в черную, бездонную воду трясины, а их искаженная, уродливая сущность поглощается древними, озлобленными, жаждущими тепла духами.

– Мы использовали их как живой щит, – с горечью и отвращением к самой себе произнесла Айлия, и ее плечи поникли под тяжестью этого выбора. – Мир становится все темнее и циничнее, и нам приходится играть силами зла друг против друга, становиться такими же жестокими и расчетливыми, как они. Ради выживания. Ради сомнительной, туманной надежды на то, что наш грех когда-нибудь будет искуплен.

Они ехали дальше в тягостном, гнетущем молчании, каждый погруженный в свои мрачные, невеселые мысли. Холод, исходящий не от воздуха, а от самой искажающейся реальности, проникал все глубже под кожу, в кости, в самое нутро, и Элвин заметил, что его дыхание стало клубиться густым, белым паром, словно вокруг был лютый, сорокаградусный мороз, хотя на самом деле температура почти не изменилась, было просто холодно от безысходности. Айлия, не говоря ни слова, разжала пряжку на своем поясе, и из маленького, расшитого серебром мешочка в ее ладонь выкатился небольшой, но ярко светящийся кристалл теплого, медового, солнечного оттенка и передала ему.

– Держи. Прижми к груди. К самому сердцу. Это Солнечный Осколок, одно из немногих сокровищ, последние осколки истинного света, что удалось спасти и сохранить при падении Солнечных Городов на заре эры Сумерек. Он ненадолго отгонит тьму… и то, что за ней прячется, что шепчет на ухо. Но береги его. Их осталось совсем немного.

Внезапно Громобой снова замер, издав низкий, предупреждающий, почти что испуганный гул, и встал как вкопанный, упересь всеми шестью конечностями в землю, отказываясь идти дальше. Они выехали на открытый, каменистый, безжизненный берег огромного, мертвого озера, раскинувшегося перед ними, как черное, бездонное, безразличное зеркало, в котором не отражалось ничего из этого мира. Вода в нем была абсолютно черной, густой и неподвижной, как отполированное обсидиановое стекло, в ней не отражалось ни угасающее солнце, ни свинцовые тучи, ни они сами – лишь пустота. Посреди озера, словно палец мертвеца, указывающий в небо, возвышался одинокий скалистый остров с почерневшими, разваливающимися руинами какой-то древней, циклопической башни, о которой не рассказывали ни в одних летописях, башни, построенной не людьми и не эльфами, а кем-то другим, забытым.

И на самом берегу, спиной к ним, сидела неподвижная, как изваяние, фигура в развевающемся сером, походном плаще. Она смотрела на черную, безжизненную воду, словно вглядываясь в самые ее глубины, пытаясь разгадать ее мрачные тайны. Рядом с ней, столь же неподвижно и величественно, стоял белоснежный конь невероятной красоты, чья идеальная шерсть казалась единственным ярким, живым пятном в этом море тьмы и отчаяния.

Айлия мгновенно, со змеиной быстротой и точностью, натянула тетиву своего перламутрового лука, но через мгновение медленно опустила его, всмотревшись в спину незнакомца, в его осанку, в линию плеч.

– Стражник? – громко, звенящим, чистым голосом крикнула она, и ее слова упали в зловещей, давящей тишине этого места, как камни в черную, бездонную воду, не оставив после себя ни крупинки.

Фигура обернулась без спешки, плавно, словно пробуждаясь от долгого, векового сна или прерывая глубокое размышление. Это был высокий, худощавый, но крепко сбитый человек в походных, практичных, видавших виды доспехах цвета тусклой, старинной бронзы, с лицом, изможденным не годами, а непосильным грузом бесчисленных знаний, утрат и непомерной ответственности. Это был летописец, ученый, хранитель мудрости, но в его позе, во взгляде холодных, пронзительных, всевидящих глаз горел неугасимый огонь воина, человека действия, видавшего виды и не понаслышке знавшего цену жизни и смерти.

– Айлия, дочь Лунариэль, – произнес он, и его голос был низким, глухим, безмерно усталым, но в нем чувствовалась стальная, несгибаемая воля, воля, способная сдвинуть горы. – Я ждал тебя. Хотя и надеялся, что твое путешествие займет больше времени, даст нам фору. Но ты, как и твоя мать, всегда отличалась поспешностью и безрассудной храбростью. И, как вижу, привела с собой… изрядный, просто-таки королевский хвост.

Он сделал легкое, почти небрежное движение рукой в направлении озера, и в этом жесте была вся его суть – сдержанная сила и презрение к опасности. И тогда они увидели. В черной, зеркальной, неестественно спокойной воде что-то зашевелилось. Бледные, слепые, безликие маски с оскаленными, безгубыми ртами всплывали на поверхность, задерживались на мгновение, словно вдыхая воздух, пробуя его на вкус, и снова уходили под воду, оставляя после себя медленно расходящиеся, жирные круги. Это была не просто группа тварей. Это была целая колония, целый подводный рой, муравейник, и они массово, десятками, сотнями, переплывали озеро, направляясь прямо к ним, к источнику свежей, мощной жизни, который они чуяли в Элвине, в его уникальной крови.

– Ормэйн… – прошептала Айлия с благоговейным ужасом и невероятным облегчением одновременно. – Верховный Летописец? Вы сами пришли? Но почему? Башня… она осталась без своего главного стража?

– Когда мир рушится у тебя на глазах, рассыпаясь в прах, нельзя вечно сидеть в башне, уткнувшись в пыльные свитки, как крот в свою нору, – старый воин-ученый поднялся во весь свой рост, и в его руке вспыхнул простой, но мощный посох из темного дерева, увенчанный пульсирующим, живым, голубым кристаллом, свет которого был ярок и чист, он заставлял тварей на мгновение замирать и отползать назад, шипя от боли.

– Тем более, когда речь идет о последней, чистой крови древнего Морского Народа. Они чуют его в тысячу раз сильнее, чем нас, сухопутных крыс, пахнущих пылью и чернилами. Эта вода… – он ткнул посохом в сторону озера, и кристалл вспыхнул ярче, – она не простая. Она – слеза мира, пролитая в день Великого Схлопывания. Она ведет прямиком в подземные туннели, в самые глубинные, не нанесенные ни на одну карту разломы, что соединяются с их главным логовом, с тем местом, откуда они выползают, как тараканы из-под плиты, когда наступает их час.

Твари, оправившись от первого шока, перестали обращать внимание на слепящий свет кристалла. Они начали вылезать на берег, выбираться из черной воды. Их щупальцеобразные, костлявые конечности впивались в скользкие камни, их тела, мокрые, блестящие и отвратительные, издавали противный, хлюпающий звук. Их были десятки. Сотни. И из воды появлялись все новые и новые, без конца, словно озеро было бездонным колодцем, из которого их извергала сама преисподняя.

– Что нам делать? – почти крикнул Элвин, чувствуя, как знакомая ярость Лайкана снова поднимается в нем, смешиваясь с леденящим страхом, беспомощностью и отчаянием.

Ормэйн повернулся к нему, и его взгляд был пронзительным, всевидящим, словно он видел насквозь не только плоть, но и самую душу юноши, все его страхи, сомнения и тот спящий потенциал, о котором сам Элвин даже не подозревал.

– Ты, юноша, должен научиться слушать. Не только воду. Но и кровь в своих собственных жилах. Твой дар – не просто чувствовать стихию, как обычный рулевой чувствует ветер. Но и командовать ей, быть ее повелителем, ее голосом! Они – порождения чистой тьмы, искаженная, изнасилованная, извращенная жизнь! Разрушители! А ты несешь в себе чистейшую, первозданную, животворящую силу самого Океана! Ту самую силу, что рождает ураганы и усмиряет штормы, что дает жизнь и забирает ее! Попробуй! Прикажи им! Отверни их! Отбрось! Как волна отворачивается от скалы!

– Я… я не знаю, как! – растерялся Элвин, чувствуя на себе тяжесть ожидания обоих спутников, тяжесть всей ситуации, давящую на плечи, как горная порода. – Я никогда не делал ничего подобного! Я просто… слышал шепот воды!