Александр Ермилов – «Эхо Падших Светил» Книга Первая: Пробуждение Тени (страница 7)

Путь до Шахт занял два дня через безжизненные, выжженные, мертвые земли, окружавшие владения клана. Воздух, по мере их продвижения на запад, становился все гуще, тяжелее и труднее для дыхания, пахнущий серой, озоном и чем-то еще – сладковатым, приторным и гнилостным, как запах разлагающейся плоти, смешанный с запахом расплавленного металла. Скудная, чахлая, мутировавшая растительность Огненных Холмов окончательно исчезла, уступив место голому, потрескавшемуся, больному камню странного, неприятного синеватого отлива, словно земля была поражена какой-то страшной проказой. Даже звуки их шагов, звон доспехов и скрежет подошв о щебень казались приглушенными, поглощаемыми этой давящей, неестественной тишиной, нависшей над миром.

Наконец, на третий день пути, они достигли цели. Перед ними, в склоне огромной, мрачной горы, зиял черный, как провал в самое небытие, вход. Это были Глубинные Шахты, известные в летописях и страшных сказках также как Старая Копь или Утроба Тьмы. Вход обрамляли обвалившиеся, изъеденные временем и эрозией статуи древних стражей-исполинов, когда-то державших каменные молоты и кирки, а ныне представлявших собой лишь уродливые, пугающие напоминания о былом величии и давно утерянной безопасности. Воздух здесь был ледяным, мертвым и совершенно неподвижным, не шевелился ни один листок, не летала ни одна мошка.

– Никто не входил сюда живым со времен Великой Засухи, лорд Кедрик, – пробормотал Харган, его голос прозвучал негромко, но явственно в этой зловещей тишине. Он совершил древний, инстинктивный знак молота над своей могучей грудью. – Земля здесь больна. Камень шепчет о дурном. Слушайте. Слышите? Тишина. Она слишком громкая. Здесь не должно быть так тихо. Даже камни должны дышать.

– Значит, угля там должно быть много, раз его так давно не трогали, – с ложной, натянутой, почти истеричной бравадой в голосе сказал Кедрик, зажигая свой штормовой фонарь, заряженный бледно-голубым геодезическим кристаллом. Сердце его бешено колотилось, подступая к самому горлу. Он чувствовал ледяную пустоту в животе. – Освещайте проходы. Проверяйте крепления. За мной.

Он переступил черту, невидимую, но ощутимую грань, разделяющую мир живых, дышащих существ и царство вечной тени, и его поглотила тьма.

Внутри было холодно, как в склепе, и тихо до звона в ушах. Этот звон был единственным звуком, что нарушал абсолютную, давящую тишину. Лучи их фонарей, усиленные светящимися кристаллами, выхватывали из непроглядного мрака гигантские, пустые, величественные залы, похожие на подземные соборы, построенные безумными титанами. Огромные, в три обхвата, опоры, высеченные в виде бородатых великанов-праотцов клана, подпирали исполинские своды, их каменные лица, когда-то гордые и суровые, теперь были искажены гримасой немого ужаса и вечного страдания. Повсюду валялись заброшенные, проржавевшие тележки, скелеты прежних работников, обернутые в толстую, седую паутину, и сломанные, искривленные инструменты, словно их швырнула с невероятной силой. Они углублялись все дальше по главной, центральной галерее, и Кедрик механически, почти не глядя, отмечал на своей восковой таблице уцелевшие, но на удивление скудные и бедные угольные жилы. Сердце его замирало от смешанного чувства: тлеющей, призрачной надежды и нарастающего, всепоглощающего, животного ужаса. Каждое эхо их осторожных шагов отдавалось в нем как погребальный звон по ним самим.

Именно Харган, чей слух был натренирован долгими годами работы в глухом забое, где каждый шорох мог значить обвал, первым услышал это.

– Лорд Кедрик… стой. Все, замерли. Прислушайтесь-ка. Всем тихо.

Все замерли, затаив дыхание, вжавшись в стены галереи. Тишина стала еще глубже, еще более зловещей. И тогда, сквозь этот гнетущий покров, они услышали. Из глубины одного из боковых туннелей, того, что вел в самые древние, самые заброшенные и, по слухам, самые богатые выработки, доносился слабый, монотонный, металлический звук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Словно кто-то бил небольшим молотом по наковальне. Но ритм был слишком мертвенным, слишком идеально повторяющимся и безжизненным, лишенным всякой души, всякой цели, всякой человеческой ошибки или усталости. Это был звук совершенной, бездушной машины, а не живого, уставшего существа.

– Там… там кто-то есть? – прошептал один из молодых воинов, и его голос дрожал, выдавая возраст и неопытность. – Может, свои? Выжившие с прошлой экспедиции?

– Или что-то, – мрачно, со знанием дела, которого Кедрик никогда за ним не замечал, добавил Харган, сжимая свою тяжелую, испытанную в боях с каменными червями кирку. – Такой звук не сулит ничего доброго. Ни один уважающий себя кузнец, ни один рудокоп так не работает. Это не труд. Это… ритуал. Рабский труд. Бессмысленный и беспощадный. Я слышал такие звуки однажды, мальчик, давным-давно, в Медных копях, перед тем как они обрушились и похоронили триста душ. Это дурной знак. Самый дурной.

Кедрик почувствовал, как ледяная полоса страха пробежала по его спине. Каждый инстинкт, каждая клеточка его тела кричала ему приказать отступление, бежать, пока не поздно. Но он вспомнил взгляд отца. Слова «трус», «неудачник», «книжный червь». Он сглотнул комок в горле, чувствуя, как его ладони потеют в рукавицах.

– Скоро мы это узнаем наверняка, – произнес он, и его собственный голос показался ему чужим, плоским и неуверенным. – Осторожно. Наготове оружие. Щиты вперед. Ни шагу в сторону.

Они двинулись на звук, как загипнотизированные мотыльки, летящие на огонь. Туннель сужался, становясь все более низким, сырым и тесным, стены его были покрыты липкой, черной, маслянистой слизью, которая неприятно блестела в свете фонарей. Воздух стал густым, трудным для дыхания и сладковато-прогорклым. Наконец, галерея вывела их в небольшой, круглый грот, похожий на пузырь в скале, сферический и неестественно гладкий, словно его выточила вода за миллионы лет, но воды здесь не было и в помине. И там, в центре грота, они увидели Источник звука.

У каменной стены, спиной к ним, сидела сгорбленная фигура в истлевших, покрытых плесенью робах рудокопа. Ее плечи монотонно, с жуткой, гипнотической регулярностью подрагивали в такт ударам. Перед ней лежал большой кусок синеватого, мерцающего тусклым, фосфоресцирующим светом минерала, которого Кедрик никогда не видел. Существо било по нему отломанным, ржавым, кривым куском кирки, но не чтобы раздробить или отколоть кусок, а словно высекало какую-то сложную, повторяющуюся, бессмысленную руну, вдалбливая ее в твердь камня снова и снова, с одинаковой силой, в одном и том же месте.

– Эй, друг! – громко, стараясь скрыть дрожь в коленях, окликнул его Кедрик. – Ты откуда? Мы из Каменного Корня, клан Брайдона! Мы пришли помочь!

Фигура не отреагировала, не обернулась, не прекратила своего мертвого, бессмысленного труда. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Звук был гипнотическим, сводящим с ума.

Кедрик, чувствуя на себе взгляды своих людей, полные страха и ожидания, сделал роковой шаг вперед через грот. Он преодолел волну тошнотворного отвращения и положил руку на костлявое, трясущееся в безумном ритме плечо существа.

– Тебя слышат, земляк. Мы здесь. Мы выведем тебя.

Фигура резко, с неестественной, щелкающей, роботизированной скоростью обернулась.

Это был не человек. Его лицо было маской немого, абсолютного ужаса: кожа обвисла и почернела, как старая пергаментная бумага, обтягивая череп; глаза были пустыми, молочно-белыми, слепыми шариками без зрачков и какого-либо выражения; а из безгубого, постоянно открытого, беззубого рта не доносилось ни звука, ни стона, лишь слышался сухой, механический скрежет в горле, сопровождающий все те же безумные движения руки. Это была кукла, ужасная марионетка из плоти и кости, управляемая неведомой, чужеродной, бесконечно далекой волей.

– Прах и пепел! Кости предков! – выругался Харган, инстинктивно отступая на шаг и занося свою кирку в боевое положение. – Окаменей! Нечисть! Порождение тьмы!

Кукла поднялась, ее движения стали резкими, угловатыми, роботизированными, нарушающими все законы анатомии. Она бросила на них свой безучастный, слепой взгляд и, издав тот самый, ненавистный, скрежещущий, металлический звук, что слышал Элвин у своего частокола, бросилась на Кедрика с нечеловеческой, стремительной скоростью.

Кедрик едва успел отскочить, на автомате выхватывая из-за спины свой боевой молот «Громогнев». Существо било по нему обломком кирки с нечеловеческой, свирепой силой, и каждый удар, блокируемый древком молота, отдавался огненной болью в его запястьях и локтях. Он отбивался, но тварь не чувствовала ни страха, ни боли, ни усталости. Она была идеальной машиной для убийства.

– Харган! Бегите! Вернитесь в главную галерею! Подкрепление! – закричал он, понимая, что оказался в ловушке, в этом проклятом круглом гроте.

Но старый рудокоп не двинулся с места. Вместо этого его лицо, обычно спокойное и усталое, исказила первобытная ярость.

– За клан! За Каменный Корень! За лорда Брайдона! – проревел он, и с размаху, со всей силой своих могучих, проживших долгую жизнь плеч, ударил тварь в спину тяжелым молотом.

Удар был страшной, сокрушительной силы, способной раскроить камень, но он не причинил ей никакого видимого вреда. Она лишь вздрогнула, как от легкого толчка, и обернулась к новому раздражителю, ее белый, слепой взгляд был полон пустоты. В этот миг Кедрик, воспользовавшись моментом, нанес свой удар. «Громогнев» со свистом рассек воздух и обрушился на голову существа с оглушительным, кошмарным треском. Череп разлетелся на куски, разбрызгав вокруг липкую, черную жидкость, и тварь рухнула на землю, наконец затихнув.