Александр Эрмес – Десять способов умереть (страница 7)

Он схватил вязанку — не свою, а ту, какую взял бы человек вдвое шире его, — и потащил через двор, шатаясь, но с таким лицом, что подойти было нельзя. Он донёс. Он бросил её у щели и пошёл за второй, и второй раз он взял ещё больше, и я увидел, что у него дрожат руки от плеча, а не от кисти.

— Гнёт.

— Я несу.

— По одной вязанке.

— Я две могу.

— По одной.

Он донёс три. Четвёртую он не донёс: сел на землю на середине двора, аккуратно, будто так и собирался, и посидел, наклонив голову вперёд, чтобы не видно было лица. Когда он поднялся, у него из носа опять шло, и он вытер это тыльной стороной руки и растёр по щеке, и стало хуже, чем было.

Жарка это видела. Она стояла у щели и смотрела не на него, а на меня, и в её взгляде было ясно написано, кто именно виноват в том, что мальчишка сидит на земле.

Верес не понёс ни одной вязанки.

Он подошёл к щели, присел, посмотрел, потрогал разошедшиеся брёвна и объявил:

— Тут не в хворосте дело.

— В чём?

— В том, что четвёртое прясло просело. — Он поводил рукой в воздухе, показывая, как именно оно просело, и рука у него была умная и убедительная. — Ты можешь заложить хворостом, но к весне оно разойдётся ещё, и заложить будет уже нельзя, потому что зазор пойдёт наискось. Надо поднимать прясло. Тут нужны две жерди в подпор, и вот отсюда...

— Верес. Хворост.

— Я тебе объясняю, что хворост бессмыслен.

— Не бессмыслен. Отсрочка.

— Отсрочка — это тоже не бессмысленно, — согласился Верес с готовностью. — Но это надо называть отсрочкой, а не заделкой, иначе через месяц ты сам себя обманешь и не проверишь. Слова важны. Ты знаешь, сколько людей погибло от того, что вещь назвали не своим именем?

— Нет.

— Много, — сказал Верес.

И он остался сидеть у щели и рассуждать, и рассуждал он, между прочим, дельно — я потом об этих двух жердях вспоминал ещё дважды, и оба раза с благодарностью, — но хворост в это время не носил никто, кроме мальчишки, который не мог.

Щура я потерял на первой четверти часа.

Он был. Он таскал — я видел, как он таскал, — а потом его не стало. Я обошёл двор дважды. Он появился у щели через сорок минут, ровно к тому моменту, когда стало нужно подавать снизу, и подавал снизу так ловко и естественно, что всякий, кто пришёл бы в эту минуту, решил бы, что он работает больше всех.

— Где был?

— Здесь, — сказал Щур.

— Тебя не было.

— Значит, ты не видел, — сказал он, и это была чистая правда, и оспорить её было нечем.

Блажь принёс вязанку и начал не закладывать её, а вязать.

Он вязал из хвороста что-то. Не наспех — старательно, повернув голову набок, подтягивая прутья один к другому, и получалось у него, надо сказать, ровно. Через некоторое время я разглядел, что получается человек.

— Блажь.

— Ага.

— Что ты делаешь?

— Ставлю, — сказал он.

— Что ставишь?

— Того, кто будет стоять, — объяснил Блажь терпеливо, как объясняют ребёнку простое. — Кто-то должен стоять на месте, где дыра. Если никто не стоит, дыра думает, что она никому не нужна, и растёт. А если стоит — она стоит.

— Это хворост для заделки.

— Так я и заделываю, — сказал Блажь, обиженно. — Он же в щели будет стоять. Внутри. Ты его вложишь и заложишь, и всё равно он там будет стоять, только ты не увидишь.

Я посмотрел на его плетёного человека.

Странная вещь: он был чуть-чуть жуткий. Не тем, что похож, а тем, что стоял.

— Вкладывай, — сказал я.

Он обрадовался.

Зима ушла.

Она ушла без слова, просто её перестало быть на дворе, и я узнал об этом от Ствола, который сказал мне два слова — «Зима вышла» — и снова стал молчать. Ворота она прошла как-то так, что дежурные не помнили, чтобы её пропускали.

Она вернулась через час и принесла две жерди.

Две. Ровные, свежесрубленные, ошкуренные с одного конца — как раз в подпор четвёртому пряслу, ровно то, о чём Верес рассуждал у щели полутора часами раньше. Она бросила их на землю у стены, посмотрела на меня один раз и пошла в казарму.

— Зима, — сказал я. — Ты уходила за ворота.

Она остановилась.

— Одна. Не доложив.

Она стояла спиной, и по спине было видно, что она ждёт, когда я закончу, — не с наглостью, а так, как ждут дождя.

— В следующий раз говори мне, — сказал я.

Она пошла дальше.

Верес поднял одну жердь, взвесил и сказал с искренним восхищением:

— Хорошая. И порода правильная. Откуда она знает про породу?

Ствол за всё утро сделал ровно то, что я велел, и ни одного движения больше.

Он носил хворост. Он носил его аккуратно, по одной вязанке, ровным шагом, и когда я не сказал, куда складывать, он сложил их там, где стоял, и пошёл за следующей. Когда куча у щели выросла и стало ясно, что закладывать надо, он не стал закладывать. Он стоял рядом с ней и ждал.

— Закладывай.

Он начал закладывать.

Он делал это правильно. Он бы делал это правильно до вечера — и до вечера бы не сделал ни одной вещи, которой я не назвал вслух.

Петля не сделал ничего.

Он не отказался. Он не ушёл. Он весь этот час стоял у оружейной, привалившись плечом к столбу, — единственный человек на заставе, чья бездеятельность выглядела как служба, — и смотрел.

Он смотрел на щель. На Гнёта, который сидел на земле. На Вереса, объясняющего в воздух. На то, как Ствол ждёт приказа рядом с кучей. На Блажь, вкладывающего в дыру плетёного человека.

Он ни разу не посмотрел на меня.

И я работал весь тот час под этим взглядом, направленным куда угодно, кроме меня, и понимал каждой минутой всё отчётливее, что он не бездельничает. Он считает.

К полудню щель была заложена.

Я подошёл и посмотрел на неё, и то, что я увидел, я запомнил на всю оставшуюся жизнь, потому что это была самая точная картина того дня, какую можно было бы нарисовать.

Хворост был уложен в четырёх разных манерах. Нижняя часть — Стволом, ровно и плотно, по всем правилам и ровно до той высоты, до которой я успел показать рукой. Выше — Гнётом, наспех, крест-накрест, с торчащими наружу концами, потому что мальчишка спешил доказать, что он не сел на землю. С правого края — Щуром, и его часть была уложена так, чтобы между прутьями остался лаз, — я потом понял, что он сделал это не назло, а по привычке: он никогда не закладывал выход наглухо. Слева стоял плетёный человек Блажи, и вокруг него было пусто, потому что никто не решился набивать в него хворост.