Александр Еремин – САГА «Начало Будущего». Часть первая: Звездный скиталец (страница 2)
В аду даже слезы были частью пытки – они не приносили облегчения, лишь напоминали о том, что он еще жив.
Понемногу рыдания стихли, сменившись ледяной, всепоглощающей пустотой. Он перевернулся на спину и открыл глаза. Взгляд упирался в высокий, помпезный потолок. С него свисала массивная, некогда великолепная хрустальная люстра. И хоть она висела очень высоко, он разглядел, что на ее гранях и подвесках застыли многочисленные, темные брызги крови.
Резня. Здесь была не просто резня. Здесь было… он безнадежно искал в опустошенной памяти слово, способное описать масштаб произошедшего. Бойня? Избиение? Жертвоприношение? Ни одно слово не подходило.
«А может, ничего этого и не было».
Мысль ударила его под дых, словно острый кинжал, заставив резко выдохнуть и на секунду задохнуться.
Если это – его персональный ад, сшитый из самых потаенных страхов, то всё вокруг – лишь декорация. Бутафория. Эти трупы… они не были людьми. У них не было имен, историй, семей. Они были всего лишь реквизитом, собранным его собственным больным сознанием для создания идеальной пытки. Скорее всего, никого из его знакомых здесь вообще нет. Конечно, нет, – с горьким облегчением ответил он сам себе. – Ведь я никого не помню. Я и себя-то вспомнить не могу.
Внутренний диалог, холодный и логичный, слегка успокоил его. Это была не истина, но она была хоть какой-то опорой, островком в море хаоса. Дрожь утихла, взгляд прояснился. Мысли, еще недавно метавшиеся как перепуганные птицы, потекли медленнее, плавней, обретая жуткую, болезненную осознанность.
Он лежал на спине и смотрел в окровавленное хрустальное сердце люстры, и новый вопрос, уже лишенный истерики, родился в его голове:
Если всё вокруг – иллюзия, созданная для меня… то для чего такая сложная, проработанная до мельчайших деталей иллюзия? Что она должна заставить меня понять? Или… что я должен сделать?
Ад переставал быть хаотичным наказанием. Он начинал походить на многоуровневую головоломку. Самую ужасную головоломку на свете.
Он собрался с силами и медленно сел, вытянув затекшие ноги. И тут же его взгляд упал на нее.
Не на труп. На голову. Отрубленную – нет, не отрубленную аккуратно, а оторванную с чудовищной силой, о чем говорили клочья кожи и мышц на ее основании. Она лежала в неестественной позе, подпираемая чьим-то локтем, и ее широко раскрытые, стеклянные глаза были направлены точно на него.
Он инстинктивно зажмурился, застыв в той же позе. Холодная волна страха пробежала от копчика до затылка, растворившись где-то в черепе, оставив за собой ледяную пустоту. Он боялся пошевелиться, словно любое движение привлечет к нему ее внимание.
Он приоткрыл один глаз, щелочкой. Голова все так же взирала на него. Неподвижно.
Страшно. Боже, как же страшно, – билось в висках единственной мыслью.
И тогда его собственный разум, его главный мучитель, начал предательскую работу. Ему почудилось, что веко головы дрогнуло. Словно мушка пробежала. Потом ему показалось, что уголок рта дернулся в гримасе.
«Нет, нет, это просто нервный тик моего собственного глаза, это я сам моргаю, а мне кажется…» – попытался он уговорить себя, и тут голова моргнула… или ему это показалось? Он открыл глаза полностью, впиваясь в мертвый взгляд. Он смотрел, не мигая, минуту, другую. Глаза сохли, в них начинало резать, но он боялся моргнуть первым. Это была дуэль на взглядах с мертвецом.
Он неотрывно смотрел в глаза головы, настраивая себя на то, что, если ему это не показалось и голова снова моргнет, он вскочит как пружина и подбежав со всей силы пинком отправит голову куда-нибудь в даль холла. Но голова отказывалась моргать и со смертельным спокойствием взирала на него.
Он ждал. Затаив дыхание. Ждал повторения.
Прошла еще одна мучительная минута. Две. Его собственные глаза предательски подрагивали от напряжения, слеза застилала взгляд. Но голова не моргала. Она лежала совершенно неподвижно. Ее стеклянный, застывший взгляд был направлен сквозь него, в никуда. Ни одно мышечное волокно на ее лице не дрогнуло.
И это осознание было страшнее, чем если бы она действительно моргнула.
Его не подвела реальность. Его подвело его собственное сознание. Ад не изменил декорации. Он изменил его. Он заставил его увидеть то, чего не было. Он вскрыл самый глубинный, животный страх и проецировал его прямо на сетчатку его глаз.
Он сидел и молча сходил с ума, осознавая, что отныне он не может доверять единственному, что у него осталось – собственному восприятию. Врагом был не мир вокруг. Врагом был его собственный измученный разум, и против этого врага не было спасения.
Теперь ему нужно было выиграть не у ада, а у самого себя. Это осознание было самым мучительным. Вот он есть, и он здесь. Нет «там», и нет «когда-то». Есть только «сейчас».
Он потряс головой, пытаясь отогнать накатывающую философскую бессмыслицу. Медленно, словно во сне, он поднялся сначала на четвереньки, а затем и во весь рост, так и не отрывая взгляда от мертвых глаз.
Окончательно убедив себя, что голова трупа (или… труп головы?) Он на секунду задумался. Как же правильно? Целое – это труп. А часть трупа – это что? Трупная часть? "Голова трупа" звучит как-то неполно… "Труп головы" – вообще бред, но логично.
Придя к выводу, что в его положении грамматика – не самое главное, он откинул эту мысль. В общем, убедив себя, что ни та, ни другая формулировка не способна моргать, он наконец оторвал взгляд и огляделся по сторонам.
Тел было много. Видимо, в момент «происшествия» – или, как он теперь мысленно определял, по задумке авторов декорации – холл был полон. Все они были разорваны, изувечены, переломаны. Ни одного целого тела, насколько хватало взгляда. Кровавые подтёки, брызги, целые лужи были буквально повсюду.
Теперь он смотрел на это всё как на гротескный реквизит, собранный для его персонального спектакля ужаса. Но страх никуда не девался. Он лишь сменил окраску: теперь это был страх допустить мысль. Предательская, ядовитая мысль: «А вдруг они настоящие? Вдруг это не декорация?»
Он с силой тряхнул головой, отгоняя её. Получилось. Но он отчётливо понял – она вернётся. И с каждым разом будет настойчивее.
Его взгляд скользнул по стенам, колоннам, потолку. Никаких разрушений, кроме выбитых в дребезг входных дверей. Словно невидимая сила, пронесшаяся здесь, яростно и избирательно, ломала только одно – хрупкие человеческие тела. Всё остальное осталось нетронутым, что казалось самым неестественным во всей этой картине.
А за дверным проёмом, словно стена, висел густой, молочно-серый, неподвижный туман. И тут… краем глаза. Мельком. На самый короткий миг.
Тень.
Нечёткий, расплывчатый силуэт в глубине тумана. Движение? Или просто игра света и его перегруженной психики?
Он замер, как лань, учуявшая хищника. Весь его внутренний диалог смолк, вытесненный единственным, животным вопросом:
Позвать на помощь? Или затаиться?
Вопрос был не праздным. Если этот ад – персональный и только для него, то звать на помощь не только бессмысленно, но и смертельно опасно. Любой, кто появится в том тумане, не будет испытывать к нему ничего, кроме «авторского» интереса. А интерес этот, как он уже успел понять, был очень, очень жестоким.
Он не издал ни звука, затаив дыхание и впиваясь взглядом в пелену, пытаясь разглядеть повторится ли движение. Его единственным оружием сейчас была тишина.
– Кто здесь? – крикнул он в туман, и тут же затих, затаив дыхание, боясь пропустить малейший шорох в ответ. Зачем? Задал он сам себе вопрос. Готовый или дать отпор, или бежать.
Секунда, другая, еще и еще… Тишина в ответ была гуще и страшнее любого звука. Внезапно где-то совсем рядом, оглушительно, раздирая пространство, завыла сирена. Он вздрогнул так сильно, что едва удержался на ногах, а в следующую секунду уже присел на корточки, инстинктивно зажимая уши ладонями и зажмуривая глаза. Звук бил не только по нервам – он бил физически, давил на барабанные перепонки, вибрировал в костях черепа, пробиваясь сквозь пальцы. Он открыл глаза. Оторванная голова все так же безучастно взирала на его животный ужас. Сирена стихла так же внезапно, как и началась. Он даже не сразу понял, что вокруг вновь воцарилась мертвенная тишина. Осторожно, словно не веря, приоткрыв уши, он убедился – тихо. И окончательно убрал руки.
– Вот так-то, – произнес он вслух, делая удивленные глаза голове, как будто та могла его понять.
Звук его собственного голоса, хриплого, но живого, вернул к реальности. Вернул и к первому, краеугольному правилу любого живого существа: безопасность. Его мысли, еще недавно метавшиеся в поисках смысла и памяти, обрели фокус, кристаллизовались в простую, примитивную задачу. Оружие. Мне нужно оружие. Укрытие, конечно, безопаснее. Но укрыться здесь – значило заживо похоронить себя в этой кровавой скорлупе, обреченно ждать, пока ад не придумает для него новую пытку. Он чувствовал это на уровне инстинкта, на уровне мышечной памяти – он не был таким. Он был тем, кто ищет палку, чтобы было чем встретить опасность. Откуда он это знал? Неизвестно. Но знал точно. И он принялся осматриваться, уже не как философ или исследователь, а как зверь, ищущий клык или камень. Его взгляд скользил по полу, выискивая что-то тяжелое, прочное, острое. Обломок ножки от стула? Осколок побольше? Что-нибудь.