Александр Еремин – САГА «Начало Будущего». Часть первая: Звездный скиталец (страница 1)
Александр Еремин
САГА «Начало Будущего». Часть первая: Звездный скиталец
… ужас веками бродящий в ночи
бывал и в пещерах, чертогах, шатрах
от каждого дома хранит он ключи
во всех параллельных он ходит мирах
шаги его тихие словно и нет
дыхание каждый спиной ощущал
страха причину хранит он ответ
кистью из тьмы, тени он рисовал …
Глава первая «Ад»
Он закрыл глаза, и стало немного легче, хотя десятки изуродованных трупов, застывшие лужи и подтёки крови по-прежнему витали в его сознании. Вдруг, внезапно, он осознал смрад, пробивающийся сквозь всё – едкий, плотный, забивающий дыхание. Он застыл на мгновение, и его вырвало. Обильно.
Он согнулся пополам, встал на четвереньки, всё ещё не осмеливаясь открыть глаза. Содержимое желудка через нос и рот покидало его тело, сотрясающееся в рвотных спазмах. Уши заложило, руки и ноги разом онемели, и он завалился на бок. Тело всё ещё пыталось вытолкнуть из себя внутренности, уже пустые.
И тут его накрыло. Страх. Липкий, животный, древний, живущий в подсознании каждого, кто жил и дышал в этом мире. Спустя секунду он понял, что кричит. Звука собственного крика он не слышал – почему? – но отчётливо чувствовал, как его горло разрывается от немого вопля. Кричал от страха, полностью завладевшего его разумом, вытеснившего всё, буквально всё остальное.
Если бы силы не покинули его, этот страх заставил бы сломя голову нестись прочь от этого места. Но сил не было. Точнее, все его последние силы ушли в этот беззвучный вопль ужаса.
И вдруг слух вернулся.
Внезапно, оглушительно он услышал его – свой собственный вопль, животный и разорванный. Этот звук отрезвил его, прорезав пелену паники. В мгновение ока страх отступил, схлынул, как приливная волна, оставив после себя лишь оглушительную, мёртвую тишину.
Он лежал на боку, не решаясь пошевелиться, не решаясь открыть глаза. Он знал, что увидит. Ужас исковерканных тел, разорванных, скомканных и разбросанных по всему холлу, словно тряпичные куклы, брошенные разгневанным ребёнком. Эта картина была выжжена у него в памяти, и одного лишь воспоминания было достаточно, чтобы снова почувствовать тошнотворный спазм.
Тишина была настоящей. Давящей. Бездыханной.
И в этой тишине родился новый, холодный и ползучий страх – страх одиночества. Страх остаться одному наедине с этим.
«Господи… – пришла к нему запоздалая, обжигающая мысль. – Почему я остался жив? Зачем?»
Он открыл глаза. Резко. Неотвратимо. Решительно.
И замер.
Отрубленные пальцы лежали прямо перед его взором. Чуть дальше, прямо в луже его же рвоты, лежала принадлежавшая когда-то им рука. Дальше, по руке, его взгляд упёрся в затылок. Точнее, в то, что когда-то было затылком, а теперь – расколотый надвое, как орех, с широко разведёнными краями, – он вовсе не скрывал вывалившегося из него содержимого.
От увиденного его снова вывернуло. Пустой желудок сжался в каскаде мучительных, судорожных позывов.
Понемногу он пришёл в себя. К его удивлению, страх окончательно отпустил его, отступив, как ночной туман при первом луче солнца. Он поймал себя на мысли, что и смрад трупов больше не причиняет невыносимых ощущений – лишь горьковатый привкус во рту и тошнотворную слабость в коленях.
Он встал на четвереньки, всё ещё побаиваясь смотреть по сторонам. Его взгляд упёрся в потрёпанный пол холла. Тридцать шагов. Примерно тридцать шагов ужаса – и он добежит до стеклянных дверей главного выхода. А за ними… за ними уже не будет ничего из этого кошмара. Там будет лето, солнце и свежий ветер.
Почувствовав в мышцах прилив адреналина, он рванул с места. Он побежал к спасительным дверям так, как никогда не бегал в своей жизни. Он старался не смотреть по сторонам, чувствуя на себе пустые взгляды мёртвых глаз. Его взгляд был прикован к стеклянным дверям холла, за которыми плясали на ветру листья клёнов, светило солнце и была жизнь.
На последних шагах, уже у самой цели, его нога внезапно зацепилась за что-то мягкое и неподатливое. Он с криком полетел вперёд, кубарем катясь к дверям. Неимоверным усилием воли он попытался остановить своё движение и встать, но инерция швырнула его тело вперёд. Он врезался в стеклянную преграду плечом, и хрупкий материал с треском поддался.
Со всего маха он вылетел на улицу, в грохот бьющегося стекла и ослепительный, пьянящий свет. Он рухнул на асфальт, но это уже не имело значения. Он был снаружи. Он вырвался.
Воздух, который должен был быть свежим и сладким, обжёг лёгкие. Вместо пения птиц в ушах стоял нарастающий, пронзительный звон. Он поднял голову, чтобы увидеть солнце, но ослеп от его неестественно кислотного, зелёного света.
И тут его осенило. Это не спасение.
Стеклянный осколок под его ладонью отразил не его измученное лицо, а искажённую гримасу того самого Ужаса. Он не сбежал. Его выпустили.
Ад – не место. Ад – это осознание. Это личный ад, отлитый специально для него из его же собственных, самых потаённых страхов и ужасов. Это наказание, бесконечно более изощрённое, чем любая физическая пытка. Двери вели не на улицу. Они вели в его следующий ужас его персональной темницы.
И монстр, бродящий в её залах, с ключами от каждой двери, был не кем иным, как его собственным, доведённым до абсолютной материальности, чувством вины.
Он закрыл ладонями лицо. «Нет… Нет… Нет… Только не это…» – он тряс головой, снова и снова повторяя одно и то же слово, пытаясь отогнать невыносимую истину. И тут он заплакал. Он дал волю слезам, надеясь на душевное очищение, на катарсис, который должен был прийти после.
Но очищения не пришло. Слёзы не смыли тяжесть с души. В аду нет очищения – даже слезами.
Всё ещё повторяя шёпотом «нет» и заливаясь слезами, его взгляд упал на длинный, заточенный с одной стороны осколок стекла. Рука сама потянулась к нему. Он вонзил острый край себе в шею.
Если бы он знал, какая это боль – наверное, побоялся бы. Но сознание, бьющееся в истерике на задворках невыносимой агонии, твердило: «Не отступай. Дави сильней. Скоро всё закончится». Он давил. Захлёбываясь кровью, он рухнул на землю. Его рука, движимая уже не мыслью, а слепым животным инстинктом к смерти, продолжала вдавливать осколок в плоть, разрывая кожу, мышцы, вены.
Смерть всё не наступала, а боль не отступала, лишь нарастая, волна за волной. И тогда к отчаянию подключилась слепая, всепоглощающая ярость. Со злым, хриплым воплем, которого он сам не слышал, он рванул осколок на себя с такой силой, что тот вышел с другой стороны шеи.
Спустя пару секунд конвульсии стихли. Тело замерло.
Он очнулся от знакомого спазма в желудке и смрада разложения. Тот же холодный пол под щекой. Те же застывшие лужи крови.
«Нет… Снова…» – прошептал он, уже зная, что откроет глаза.
Он открыл их. Десятки изуродованных трупов по-прежнему лежали вокруг. Он механически повернул голову, чтобы увидеть то, что стало его единственной целью в прошлой жизни – стеклянные двери.
Его дыхание прервалось.
Дверей не было. Вернее, они были. Но не те, что прежде. От массивных стеклянных створок остался лишь зубчатый частокол осколков в раме. Кто-то… или что-то… выбило их изнутри. Снаружи, за проемом, клубился неестественно густой, непроницаемый туман, скрывающий обещанное лето и солнце.
И тогда его охватил новый, незнакомый ранее страх. Страх не перед известным ужасом, а перед неизвестным. Правила изменились.
…Правила изменились. И его единственной подсказкой была эта фантомная боль в горле, нашептывающая один-единственный вопрос: «Что ты сделал в прошлый раз?»
Он откинулся на спину, зажмурившись, пытаясь подавить подкатывающую тошноту. Колени были подтянуты к груди – поза эмбриона в самом сердце ада. Нужно было думать. Не паниковать. Думать.
«С чего начать? – пронеслось в голове. – Сначала – основа. Кто я?»
Он попытался вызвать в памяти свое лицо. Ничего, кроме смутного ощущения костей под кожей. Он попытался выудить из тьмы свое имя. Тишина. Он пытался представить дом, комнату, любимое место, мать, отца, друга, жену, ребенка – любое лицо, любой привязанный к нему эмоцией образ.
Память не просто была пуста. Она была стерта. Выжжена дотла. Не было ни имени, ни прошлого, ни будущего. Не было даже ямы на месте воспоминаний – было просто ничего.
Существовал только Холл. Разгром. Кровь. Трупы. И фантомная боль от поступков, которых он не помнил.
Отчаяние, которое накатило на него в этот миг, было глубже любого страха перед монстрами. Он был Никем. Пустым сосудом, наполненным лишь болью и ужасом. Его наказывали не только за что-то, но и лишали самого права знать – за что. Смысл его мучений был скрыт в двойной конверт, и он даже не знал, с какой стороны подступиться, чтобы его вскрыть.
Он лежал и смотрел в кровавый потолок, и единственной мыслью, крутившейся в абсолютной пустоте его сознания, было:
Если у меня нет прошлого…, то какое мое преступление могло быть так велико?.. Или… чье?
Этот вопрос был страшнее всех увиденных до этого мертвецов.
Его начало бить нервной дрожью. Слезы, горячие и соленые, сами хлынули из глаз, смешиваясь с пылью и прахом на полу. Он зажмурился, свернулся калачиком, поджав ноги к груди, пытаясь стать как можно меньше в этом огромном зале смерти. Тело сотрясали беззвучные рыдания и бивший по нервам единственный вопрос: «За что?».