Александр Еремин – САГА «Начало Будущего». Часть первая: Звездный скиталец (страница 3)

Он в пятый, в десятый раз обводил холл взглядом, но ничего подходящего не мог найти. Ни обломка, ни палки, ни куска арматуры. Лишь тела, бесформенные кровавые массы и осколки стекла. И тут его взгляд снова скользнул по двери в дальнем углу холла. И его пронзила вспышка. Не память. Не изображение. А чистое, ничем не обоснованное знание, краткое, как разряд статического электричества. Оно длилось меньше доли секунды, но оставило после себя железную уверенность: Именно там. То, что нужно. Он направился к двери, стараясь не смотреть по сторонам, аккуратно обходя фрагменты тел и перешагивая через бурые лужи. И в какой-то момент, не уследив, почувствовал под подошвой нечто мягкое и упругое, хрустнувшее с тихим, влажным звуком.

Он посмотрел вниз. На полу, в одиночестве, лежал чей-то выпавший глаз. Теперь он был раздавлен. Чувство мерзости и брезгливости, острое и тошнотворное, подкатило к горлу. Он сглотнул спазм, подавив рвоту, и пошел дальше, стараясь уже не наступать ни на что цветом отличающееся от пола. Подойдя к двери, он увидел, что путь преграждает обезглавленный торс, застывший в неестественной позе. Наклонившись, чтобы ухватиться за ноги, он поймал себя на мысли: а вдруг эта голова, что смотрела на него, принадлежала именно этому телу? Он оглянулся, оценивая расстояние, на которое ее отбросило. Тихий, непроизвольный свист вырвался у него от осознания чудовищной силы, сюда приложенной. Внезапно собственный свист показался ему оглушительно громким в мертвой тишине. Он резко оборвал его, затаив дыхание и оглядываясь по сторонам. Все было мертвенно спокойно. Как на кладбище. Он взялся за холодные, уже окоченевшие ноги трупа и потащил его в сторону. Труп был на удивление тяжелым. Живым… Точнее, когда-то живым. Он почувствовал это – невыразимую, осязаемую реальность смерти. Мысль вернулась, на этот раз не как вопрос, а как приговор: «Это не декорация. Это по-настоящему». Его передернуло от этого осознания. Высвободив дверь, он осторожно приоткрыл ее и заглянул в щель. Тела, точнее, то, что от них осталось, были и там. Но он вздохнул с облегчением, которого сам от себя не ожидал. Это была бильярдная. Шесть массивных столов посередине, стойки с киями на стене, полки с шарами. Всё в бильярдной было как в холле: ничто не тронуто, лишь тела повсюду нарушали порядок. Увиденное слегка сбивало с толку. С одной стороны, каждая деталь кричала о жестокой реальности произошедшего. С другой – чудовищное количество жертв наталкивало на мысль о гротескной, чрезмерной декорации, собранной для его личной трагедии. Главный ли он здесь герой? Или просто статист, которому отвели роль выжившего, чтобы продлить муку? Он отбросил мысли. Выбрал самый длинный и тяжелый кий, ощутив его солидный вес. Сунул в карманы жилета четыре холодных, идеально гладких бильярдных шара, оттянувших ткань жилета своим весом. Как только последние шары с тихим, костяным стуком заняли место в кармане, тишину разорвал пронзительный женский визг. Все его тело мгновенно замерло, превратившись в один большой слуховой нерв. Он ловил эхо, пытаясь определить направление. Холл. Крик донёсся из холла. Адреналин ударил в виски. Он рванул обратно, не думая ни о чем, кроме этого звука. Выбегая в дверь, он споткнулся о тот самый труп, который с таким трудом оттаскивал. Нога подвернулась, и он кубарем полетел вперёд, по инерции катясь по липкому полу, через лужи и фрагменты тел. Кий вырвался из руки и, описав дугу, больно треснул его толстым концом по челюсти. Ошеломленный, с звоном в ушах и привкусом крови во рту, он резко вскочил на ноги. Голова кружилась, он помотал ею, пытаясь прояснить сознание, заодно смахивая с лица что-то тёплое и липкое. Он огляделся, дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле.

Тишина. Гробовая, абсолютная тишина. Ни визга. Ни шепота. Ни движения.

Ничего, что могло бы издавать женские крики. Словно и не было ничего. Лишь он один, весь перемазанный в грязи и крови, с ноющей челюстью и пустотой, которая заглатывала звук снова. Он присмотрелся к разбитым входным дверям. С расстояния, через весь холл, их было плохо видно. Густой, молочный туман, висевший сразу за ними, скрывал всё. Но в какой-то момент полог тумана слегка колыхнулся, поредел у самой земли перед дверным проёмом, и он заметил слабое движение у самых осколков, снаружи. Вспышка адреналина. Он подобрал кий и с бешено колотящимся сердцем, со срывающимся дыханием рванул вперёд. Он бежал, спотыкаясь о неподвижные тела, не чувствуя под ногами ни липкой крови, ни скользких внутренностей. Уже на бегу, за несколько метров, до него дошло. Девушка. В чёрных, порванных одеждах. Она лежала, прижавшись спиной к зубчатой кромке того, что осталось от двери, и её рука слабо шевелилась, скребя по асфальту. Она была жива. Он рухнул на колени рядом с ней, отложив кий. В горле у неё торчал огромный, похожий на кривой кинжал, осколок стекла. Её глаза, широко раскрытые, смотрели на него невидяще, полные немого ужаса и мольбы. Из страшной раны на шее вытекала алая, неестественно яркая кровь. Уже не пульсируя в такт сердцу, а ровным, угасающим потоком.

– Держись… – хрипло прошептал он, не зная, что ещё сказать, что сделать. Его руки повисли в воздухе, не решаясь прикоснуться, боясь причинить ещё больше боли.

Он видел, как свет медленно угасает в её взгляде. Стекленеет. Как её пальцы, судорожно скребущие, замирают, разжимаются и затихают навсегда. Он сидел на коленях перед ней, весь в грязи и чужой крови, и смотрел, как последняя капля жизни покидает её тело. Эта короткая, жестокая надежда на спасение кого-то другого – а значит, и на своё собственное – умершая у него на глазах, длилась не больше десяти секунд. Тишина снова сомкнулась над ним, став ещё гуще, ещё невыносимее. Он остался один. Снова один.

Игра началась заново. Но приз был уже другим.

Он смотрел на её застывшее, побелевшее лицо и задавал себе один безответный вопрос за другим. Кто она? Была ли она важна в его прошлом? Было ли у него вообще прошлое? А у неё? Память молчала, отвечая ему лишь зияющей, оглушительной пустотой. Внезапно он осознал, что сидит на коленях перед трупом, а густой, молочный туман уже переступил через порог и медленно, неотвратимо окутывает их обоих, вползая в холл, как живая, дышащая сущность. Он подобрал кий, тяжёлый и надёжный в руке. Пальцами, дрожащими от напряжения, он прикоснулся к её холодной коже и мягко закрыл ей глаза, совершая этот последний, бессмысленный и оттого самый человечный жест. Кровь из раны уже не текла, застывая густой, тёмно-багровой коркой. Опершись на кий, как на посох, он поднялся на ноги. Ноги дрожали, но не от страха, а от истощения. Огляделся. Туман снаружи был непроницаем. Абсолютно. Протянув руку в белую пелену, он увидел, как она исчезла по локоть, словно её отрезали. Остаться? Здесь, среди привычного, изученного до последней кровавой лужи кошмара? Или пойти? Туда, где нет ни пола, ни стен, ни потолка, а есть только белое, беззвучное ничто. Он сделал шаг вперёд. Затем другой. Не оглядываясь на мёртвую девушку, на холл, на голову, что всё ещё смотрела куда-то с немым вопросом. Он шёл в туман. Потому что неизвестность – самая манящая и самая пугающая из всех субстанций. Она порождает самые светлые надежды и самые чёрные фантазии. Она была единственным, что у него осталось. Его фигура медленно исчезла в молочной пелене, и туман сомкнулся за его спиной, словно его и не было. Ног не было видно. При взгляде вниз возникало стойкое ощущение, что он идет по колено в густом, неподвижном молоке. Вскоре ощущения стали практически физическими: ноги с трудом продвигались вперёд, словно он зашёл в воду по пояс. Телу приходилось прилагать усилие, чтобы продавить эту плотную, упругую пелену и сделать хотя бы шаг. Ещё через пару шагов сопротивление стало почти непреодолимым. Он упёрся, как в невидимую стену мягкую на ощупь, но совершенно не преодолимую. Странно, но для кия преграды не было, он совершенно спокойно несколько раз проткнул стену и кий прошел, как если бы никакого сопротивления вообще не было. Инстинктивно он повернул назад – и с неожиданной лёгкостью сделал несколько шагов, будто туман сам выталкивал его обратно. Снова развернулся – и снова наткнулся на незримый барьер.

Догадка, туманная и зыбкая, мелькнула в сознании.

Спустя время – минуты или часы, здесь было невозможно отследить время – он понял. Его ведут. Ведут по невидимому лабиринту, стены которого были сложены из самого тумана. И самое странное началось потом. В его голове, вопреки полной дезориентации, отчётливо прорисовывался весь пройденный им в тумане путь, со всеми его поворотами и разворотами. Он знал. Знал каждый свой поворот, каждый тупик, каждый пройденный метр. Он мог мысленно пройти весь свой путь задом наперёд, не сбившись. Это было похоже на мышечную память или на интуицию, доведённую до сверхъестественной точности. Он не понял, как это получается, но отчетливо понял, что это умение росло не из глубин памяти. Но откуда? Кем он был в прошлой жизни и была ли она у него, снова всплыли вопросы в голове. Он продвигался вперёд, орудуя кием перед собой, как слепой посохом. Но он ни разу не наткнулся ни на что, кроме абсолютно ровной, будто отполированной асфальтовой поверхности. Это противоречило памяти – пусть и смутной, – которая упрямо твердила, что за дверями должны были быть лужайки и небольшие каменные статуи животных. Звуки вокруг были мёртвыми, ватными, поглощённые белой мглой. Он слышал только себя: своё тяжёлое дыхание, скрежет подошв по невидимому асфальту и глухой стук кия, который отзывался в костяшках пальцев. Спустя ещё какое-то время блужданий – время здесь давно потеряло всякий смысл, измеряясь лишь числом шагов и поворотов на его ментальной карте – он внезапно остановился. Тишина давила на уши. Он мысленно пролистал всю карту своего пути, все зигзаги и развороты. И его осенило. Как он раньше этого не понял? Все его движения, все, казалось бы, хаотичные повороты и пройденные тупики… Они выстраивались в чёткую, неумолимую геометрию. Он шёл по огромной дуге. Пока ещё не замкнутой, но уже не оставляющей сомнений – его водят по кругу. Предательская, холодная мысль пробила волну отрешённости и защекотала нервы ледяными пальцами: а будет ли вообще выход из этого круга? Или это и есть вся игра – бесконечно блуждать, осознавая свою ловушку? Он выдохнул. Странное спокойствие, рождённое от полного истощения и принятия, опустилось на него. Что он терял? Кроме призрачной надежды, которой у него и так не было. Он продолжил свой путь. Но теперь он знал. Каждый его шаг вперёд был шагом по окружности невидимого циркового манежа. Он обходил что-то огромное, незримое, что находилось в самом центре этого круга. Он водил пальцами по воображаемой карте в своей голове, чувствуя её кривизну. Поняв примерно, что ему делать дальше, он дал своим измождённым ногам отдых и опустился на твёрдую, невидимую под пеленой поверхность. Сидеть в молочной пустоте, не видя ни земли, ни собственного тела, было одним из самых сюрреалистичных ощущений за всё это время. Здесь, в этой белой, беззвучной мгле, пережитое ранее в холле уже казалось каким-то далёким и нереальным сном. Нет, он не забыл. Он помнил. Помнил все детали и мелочи – каждый отблеск на луже крови, каждый обрывок одежды на искалеченном теле. Но помнил как-то так, словно смотрел на это сквозь толщу воды или тумана, что обволакивал его сейчас с ног до головы. Вся картина воспоминаний была смазана, приглушена этой белой пеленой. Но стоило ему сосредоточиться на какой-то одной детали – на лице той девушки, на звуке собственного крика, на запахе крови и желудочного сока – и воспоминание прорезалось с пугающей, гиперреалистичной яркостью, вплоть до самых жутких звуков и запахов. Его резко замутило, желудок сжался в спазме. Он отшатнулся от этих картин, зажмурился – хотя это ничего не меняло в его белом окружении – и постарался поскорее оттолкнуть, загнать обратно в глубины сознания тот кровавый холл. Там было больно. А здесь, в этой тихой, белой пустоте, было почти спокойно. Почти. Он сидел в нигде, отгороженный туманом от собственных воспоминаний, и это было передышкой для него или новым, более изощренным испытанием – этого он пока не знал.