Александр Егоров – Девять дней Демона (страница 11)

– Да тут целый этаж заминированный. Как минимум.

– Дрон врезался, стопроцентно.

– Ага, дрон! Полдома на сторону снесло.

Дэн машет рукой: хватит, хватит.

И встречается взглядом с кем-то малозаметным, в штатском. До сих пор он стоял молча и слушал других.

Это непростой чел, видно сразу.

– Правильно, прекращайте, – говорит он устало.

В его машине негромко работает рация.

– Давайте вашу флэшку сюда, или что там у вас, – требует он. – И можете пока быть свободны. Район будет закрыт, так что вам лучше поспешить.

Денис открывает было рот. Потом закрывает.

– А в-все же, что случилось? – спрашивает Андрей.

Человек в штатском не оборачивается.

– Трагическая случайность, – говорит он скучным голосом. – Нештатная ситуация. Больше никто вам ничего не скажет. Да, и вот что… как вашего шефа зовут?

Денис бледнеет.

– Кнежевич, – говорит он. – Эдмунд Осипович.

* * *

Шеф выглядел помятым. Возможно, эту ночь он тоже провел в студии.

В дверях он пожал Андрею руку. Поглядел так, будто хотел донести что-то чрезвычайно важное. А может, просто вспоминал, как его зовут.

Было девять. Команда расселась на стульях. Дэн угрюмо молчал, ребята из второй бригады перешептывались. Вася-сисадмин, вероятно, опаздывал. Информредактор Сорокина тайком рассматривала себя в зеркальце. Потом со вздохом спрятала зеркальце в косметичку, а косметичку – в сумочку «Furla». Щелкнула замочком.

Кнежевич поднял глаза.

– У меня неважные новости, – сообщил он таким тоном, будто ему это и вправду было совершенно неважно. – Гм. Да. Телеканал закрывается.

Денис тихо выругался.

– Спокойнее, Сергеев, – сказал Князь. – Да, закрывается. До лучших времен. Поступило указание сверху. Информационное вещание будет сосредоточено на «России». В связи с этим мне рекомендовали передать обе наши бригады в распоряжение местных «Вестей».

Сорокина вздохнула снова, но как-то фальшиво. Ей-то давно уже позвонили, понял Андрей.

– К моему сожалению, это не касается административного состава и техников, – сказал Кнежевич. – Все они отправляются в отпуск. Включая вашего покорного слугу.

Некоторым показалось, что его голос дрогнул на мгновение. Но нет. Князь был невозмутим.

– Да: это не относится и к стажерам, – продолжал Князь очень ровно. – Может быть, вам будет интересно. Вчера я подготовил документы о зачислении репортера Андрея Кольцова в штат. Начальство не успело его подписать. А после сегодняшнего… уже и не подпишет. Мне очень жаль, Андрей.

Андрей скрипнул зубами. Почему-то ему казалось, что все смотрят на него и вот-вот рассмеются.

Дэн легонько хлопнул его по коленке:

– Да погоди ты плакать. Летом вообще отдыхать надо. Поедем на залив снова. Поедем?

Андрей стиснул пальцами подбородок.

– В качестве прощания и напутствия могу сказать следующее, – Кнежевич отвернулся от нас и говорил как будто нехотя. – Никто не требует от вас подвигов. Но я полагаю, что вам, как профессионалам, будет небезынтересно вести хронику событий… пусть и не для эфира. Чисто на будущее. Возможно, это будет оценено по достоинству, когда всё закончится.

– Что закончится? – подала голос Сорокина.

– То, что еще только начинается.

Андрей сидел, опустив голову. Как вдруг почувствовал, что Кнежевич смотрит прямо на него:

– А вас, Кольцов, я попросил бы остаться.

* * *

Это даже хорошо, думал Андрей, что они вдвоем. Было бы невыносимо выслушивать соболезнования от Сорокиной там, в коридоре. Да и от других тоже.

А Князь не утешает. Он сидит и молчит. И следит за сизыми голубями в окне.

В конце концов, они товарищи по несчастью.

– Там и вправду была крылатая ракета, – сказал вдруг Князь. – Запустилась со стратегического бомбардировщика. Внештатная ситуация. Ничего в эфир так и не пошло. Никто ничего и не подснял… кроме вас.

– А откуда вы знаете? – спросил Андрей.

– Один товарищ сообщил. В штатском. Он давеча побеседовал со мной… впрочем, довольно любезно. Даже похвалил вас двоих за оперативность. Карту вернул. Чистую.

Андрею стало неловко. Кнежевич это заметил.

– Вы все сделали правильно, – сказал он. – А нашу контору все равно бы разогнали. Месяцем раньше, месяцем позже. Вы ведь недалеко живете, на Петроградской?

Андрей кивнул.

– Пройдемтесь пешком. Нам по пути. А служебки мне больше не положено.

Они шли по Карповке, обмениваясь ничего не значащими фразами. Кнежевич сутулился. Он как будто постарел лет на десять.

На проспекте, у входа в метро, толпились какие-то люди. Эдмунд Осипович покачал головой, и они туда не пошли. Дали большого крюка по набережной – Андрей так и не понял, зачем.

Стояла жара, в воздухе висела дрянная бензиновая хмарь, и автомобили теснились в пробках, как в субботу утром. Но кое-что было новым: никто не обращал внимания на светофоры. Лишенные власти, они бессмысленно перемигивались друг с другом. Водители сигналили и орали, опустив стекла, будто вдруг все разом оказались в Москве. Белый троллейбус не спеша полз через площадь и застрял на перекрестке, между двух потоков, как нарочно – может, сломался, а может, отключили электричество. Андрей видел, как водитель (в желтом жилете) выпустил пассажиров, закрыл двери и закурил. Он тоже не ждал от жизни ничего хорошего.

– Вам прямо? – спросил Кнежевич.

– Ага. Вон тот дом, с башенкой.

Кнежевич замедлил шаг, словно приглашая постоять с ним. Он щурился, рассматривая издалека и дом, и башенку.

– Раньше там был детский сад, – вдруг сказал он.

Андрей удивился.

– Он и сейчас там есть, – сказал я. – На втором этаже. Только сейчас не работает. Лето.

– Да. Лето.

Они помолчали.

– Пожалуй, я все же поеду на метро, – сообщил Кнежевич вслед за этим.

Это было не совсем логично и непоследовательно с его стороны.

– Мне очень жаль, Андрей, – сказал он. – Мне было бы спокойнее, если бы вас взяли на «Россию». Боюсь, найти работу в ближайшее время будет трудно.

– А вы? – спросил Андрей.

– Не знаю. Уеду в деревню.

Он улыбнулся и продолжал:

– Берегите себя, Андрюша. Но… ничего не бойтесь. Я не думаю, что эта история – надолго… а может быть, и навсегда.