Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 98)
— А пахнет, словно лилия, — говорит она.
По правую сторону в живой изгороди лозняка виднеется проем, там толпится тонконогий камыш, сквозь него пробивается узкая протока — она соединяет Старое озеро с рекой.
— Вон там, в озере, — говорит Витя как можно более безразличным голосом, — их полно. Белых лилий…
— Ой, поедем! А? Я так люблю лилии. — Таня оглядывается и сразу грустнеет. — Но ведь туча какая надвигается! Сейчас гроза будет.
И в самом деле, туча над лесом поднималась все выше и выше, небо, вода, заросли за рекой, хаты на далеких холмах — все зловеще окрашивалось; огненные сабли с громыханьем беспрерывно рассекали тучу.
Но что сейчас эта гроза!
— Хо! — говорит Витя. — Еще успеем.
И направляет лодку в протоку…
А в это время примерно в полукилометре от них на берегу сидели возле костра двое: Володя Перепис и маленький Толя Бородян, по прозвищу «Пупок».
Красноватые отблески мелькали на их лицах. От легкого ветра пламя клонилось к земле, потом с веселым потрескиванием набрасывалось на хворост.
Костер горел на неширокой террасе между хмурым омутом и отвесной песчаной стеной — Голопузой кручей. В берег веером были воткнуты удилища.
Володя поджаривал на палочке ерша. Рыбешка брызгала жиром, шипела, обугливалась. Рядом с Володей бормотал транзистор.
Пупок все время обеспокоенно посматривал то на тучу, обложившую небо, то на Володю. Он боялся грозы. Но одновременно боялся разгневать Володю. Потому что тогда Володя больше не возьмет его ловить сомов.
— Что, страшно? — улыбнулся Перепис, очищая обгоревшую рыбу. — Если страшно, можешь топать домой.
— И совсем не страшно, — сразу же возразил малыш. Он лег у огня.
— Это Георг Оц поет, да? — спросил Толя, кивнув на транзистор.
— Не Оц, а Отс, но это не Отс, а Ворвулев, — снисходительно объяснил Володя. — Принеси еще хвороста.
Пупок вскочил и побежал на луг. Володя посмотрел на удочки. Удилища неподвижно торчали над омутом. Сомы, наверно, почуяли близкую грозу и залегли на дно. Неужели больше не будет клева?
Правее, совсем близко, там, где обрыв выходил на луг, заскрипел коростель. Вот это песня!
Володя взял в руки транзистор, начал «путешествовать» в эфире, перескакивая со станции на станцию. Гнусавили иностранные голоса, гремел джаз, пищала морзянка, кто-то терзал душу скрипкой.
Коростель умолк, напуганный то ли этими звуками, то ли Пупком, который как раз возвращался с луга.
Малыш притащил сухой ивовый куст. Бросил в корягу. Огонь, придавленный ветками, съежился, спрятался между головнями, а потом вдруг выпрыгнул оттуда, схватил куст в красные объятья. Сладкий ивовый дым поплыл над водой.
Толя присел у костра.
— Кто же тебя Пупком прозвал? — лениво спросил Володя.
Малыш застеснялся и наклонился к самому огню.
— Василь Туз, — чуть слышно прошептал.
Володя хотел было еще что-то спросить, но в это время с луга донесся топот. Ближе, ближе…
Из кустов выбежало что-то темное, огромное, бешено помчалось на огонь.
Володя и Пупок вскочили на ноги…
Таня поеживалась от озерной прохлады.
В глухом кольце камыша и кустов разворачивалось перед глазами озеро — вечернее, потаенное. На воду, на берег, на деревья ложились грозовые тени. В оловянно-серой воде гасли молнии.
Витя сорвал лилию и протянул Тане.
— Спасибо. — Она с наслаждением понюхала цветок. Шелестели о днище лодки широкие листья кувшинок.
Над головой просвистели невидимые кряквы.
Таня наклонилась, коса соскользнула с ее плеча, и голубой бант закачался на воде. Но она не заметила этого, потому что тянулась за лилией. Бант плавал по воде, словно большая бабочка.
Витя выловил его и забросил девочке за спину.
— Ой! — вздрогнула Таня, а поняв, в чем дело, засмеялась.
А Витя направил лодку в новую протоку. За ней — новое озеро.
Здесь еще выше были камыши, еще гуще на берегах кусты, здесь еще больше было кувшинок и лилий, самых лучших лилий.
Таня счастливо говорила:
— Ой, я никогда еще столько не видела!
А Витя греб еще дальше, показывая ей все новые цветы. И только когда нестерпимо ослепительно блеснула над головой молния, а затем так громыхнуло, что девочка вскрикнула и судорожно схватилась за Витину руку, он опомнился.
Они были на озере одни, с берегов на них враждебными глазами смотрела темнота, и вот-вот должен был хлынуть ливень, уже зашумел в кустах его предвестник — ветер. Витя развернул лодку и изо всей силы погнал ее в реку.
Сверкнула молния — и это темное, большое превратилось во всадника.
Он остановился у самого обрыва и крикнул:
— Эй, молотки! Чего сидите? Сейчас вон хлынет.
Это был Валька, сын конюха.
— Где ваши сомы? Давайте сюда, сами небось не дотащите.
— Заткнись, ты! — огрызнулся Володя. — От твоего голоса вся рыба в реке передохнет.
— Хо! — Валька сплюнул. — Вот как-то удили двое…
Сверкнуло и, заглушая голос Вальки, бабахнуло над самой головой. Конь шарахнулся, и Валька исчез в сумерках.
— Слышишь? — Володя вдруг схватил Пупка за руку.
Посреди омута громко бултыхнуло, словно кто-то бросил камень.
Володя прыгнул к удочкам. Лицо напряженное, рот разинут.
И снова всплеск. Володина рука замерла на полпути к затылку.
— Сомы!
— Сомы! — как эхо повторил Пупок.
Поднялся резкий ветер, лозняк у берега встрепенулся, зашелестел, торопливо заплескались волны под кручей, закачались удилища. Стало свежо. Запахло дождем. В костре вспыхнула последняя ветка, и он начал гаснуть, красно оскаливаясь головнями.
— Братцы! — орал возле кустов Валька. — Какая ни рада, а удирать надо. Пуп, дуй ко мне, подвезу!
Пупок нерешительно взглянул на Володю.
— Беги! — подтолкнул его тот.
Пупковы ноги радостно зашлепали по тропинке. Володя начал выдергивать удочки. На лугу послышался топот копыт — ребята умчались.
Вдруг недалеко от берега, там, где во мраке терялся кончик удилища, ударил хвостом сом — наверное, большущий, потому что звук был такой, словно обрушился край обрыва. В сердце Володи ударила горячая волна.
…Снова и снова забрасывал он удочку туда, где вскинулся сом. «Последний раз», — говорил себе каждый раз, лихорадочно посматривая на черное небо, из которого уже почти беспрерывно летели слепящие сполохи. И снова забрасывал. Он не мог остановиться.
Лодка неожиданно вынырнула из темноты. Она беззвучно скользила вдоль противоположного берега, и Володя, наверное, и не заметил бы ее, если бы не молния. Жгучая вспышка вырвала из мрака омут, мелово-белый мыс на той стороне, веху на нем, куст, застывший на полпути к воде. И лодку, огибавшую в это время мыс. Длинную, темную. И две согнутые фигуры в ней — одну на носу, другую на корме.