Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 57)
Со своей парты смущенно и радостно улыбался Володька Железняк.
«Пришел, хоть и больной», — подумал я.
И от всего этого: шумного привета моих одноклассников, радостного блеска Наталкиных глаз, смущенной улыбки Володьки мне стало легко и весело. И я почувствовал себя счастливым.
А через день выпал снег. Кончилась наша пятая школьная осень. Началась зима.
Андрей Мясткивский
ФЕТ ФРУМОС И КАТИГОРОШЕК
1
Ивы, что растут в воде, такие же, как и на берегу. Только развесистыми вершинами клонятся книзу и покачиваются на волнах, хотя над рекой безветренно и на берегу не колыхнется ни одна травинка.
О реках говорят: тихий Дон, тихий Дунай, а наш Днестр почти никогда не бывает тихим. Течет он быстро, стремительно. Может быть, где-то и спокойный, когда разливается между широкими берегами, а у нас…
Полощутся в воде серебристые ивовые ветви…
Волны Днестра рыжеватые, потому что размывают глинистый левый берег — он пологий и вязкий, а наш — крутой, скалистый.
Красиво поют про наш Днестр:
И моя мама только что пела эту песню на кухне. А я боялся реки. Шестиклассник, но все равно немного робею. Георгице зовет купаться — не иду. Всегда найду отговорку. А как хочется лечь на волну и нырнуть с головой. И все же побаиваюсь… Вот и тащусь на озеро под Василе́штами, где купается малышня. Там вода тихая и дно мелкое.
— Откуда ты приходишь? — допытывается василештский мальчишка Иони́ке, меряя меня довольно презрительным взглядом.
— Из сказки, — отшучиваюсь я. А что ему еще сказать, такому любопытному да черноглазому!
— А ну расскажи эту сказку, — надувается он.
— Жил да был…
— Кто был? — не унимается Ионике.
— Маленький мальчик, — отвечаю.
— Фет Фру́мос?
— А кто еще!
— Знаю, читал… Из книжки не приходят.
— Я не Фет Фрумос, а Катигоро́шек.
— И про него знаю. Нам учительница рассказывала украинскую сказку. Там Катигорошек железной булавой прибил змия, — перебивает меня Ионике.
— Так и Фет Фрумос железной булавой и тоже — змия…
— Все равно, ты не из сказки, а из Григоре́штов, что над Днестром. И знаю, зачем ты на наше озеро ходишь?
— Зачем?
— На мели плавать учишься. А у нас большие ребята купаются на Днестре. Хоть и не близко, все равно ходят. В воскресенье и я пойду.
Ионике меряет меня неласковым взглядом, пренебрежительно усмехается, бежит вдоль берега, вздымая вокруг себя брызги, затем, загребая руками плывет через озеро.
Из сказки…
Невеселая у меня сказка. Я и вправду — учусь плавать на озере, да еще на самой мели.
Однажды в начале лета я удил рыбу с мостков, которые смастерил дедушка Тана́се. Солнце уже клонилось к горизонту, косые лучи его багрянили виноградники, раскинувшиеся на холмах за селом. На нашем берегу — ни души, а на противоположном, украинском, под ивой на траве сидел какой-то паренек с книжкой в руках.
У меня рыба совсем не клевала — поплавок сиротливо покачивался на волнах. Домой идти не хотелось. Я надеялся, вот-вот клюнет. Завтра у мамы день рождения. Хорошо бы притащить на кухню здоровенного леща, такого, каких умеет ловить дедушка Танасе.
«Ну клюнь же, клюнь! Подплыви и заглотни червячка…» — умолял я огромную рыбину, которая плавала где-то в глубине, а сам поглядывал на дедушкину хату, что стоит на скалистом взгорке.
Во дворе никого не видно. Дед — чабан, он пасет овец на дальних холмах, а бабушка Анастасия — колхозная повариха, варит ужин трактористам. Большую дедушкину удочку с толстой леской и двумя крючками я взял без спроса. Будь они дома, я попросил бы и мне, конечно, не отказали бы — они ведь добрые. Я никогда не забываю поздравить их с Новым годом и, как у нас заведено, посыпаю зерном пол в хате и желаю богатого урожая… Червяк на моем крючке такой же, каким наживляет и дедушка. Откуда рыбе знать, кто забросил удочку? Должен же лещ все-таки пойматься. Тем более, завтра мамин день рождения. Но поплавок сонно покачивался на волнах.
И вдруг все-таки клюнуло. Поплавок исчез под водой. Я растерялся и крепко ухватился за удилище. Наверно, это огромный сомина, кто же еще? Я уже представлял себе, как понесу его домой, как удивится мама, с какой завистью будут смотреть соседи, как обо мне заговорит все село.
Удилище как треснет! Я — в одну сторону, сом — в другую. Перед глазами заплясали волны. Мостки сразу сделались скользкими, качнулись, сорвались с колышков, вместе со мной упали в воду и ушли из-под ног. Волна с головой накрыла меня. Хлебнув с испугу воды, я выпустил удочку… А ведь плаваю плохо, возле берега немножко учился-то… Беспорядочно заработав руками, ногами, на мгновение вынырнул, увидел небо, хату дедушки Танасе, и тут же тяжелые башмаки потянули меня ко дну. «Пропал», — мелькнула отчаянная мысль. Раскрыл было рот, чтобы закричать, но волна вновь накрыла меня. В этот миг я нащупал что-то твердое — мостки… Схватился за скользкую доску, вдохнул воздух, задрыгал ногами и тогда только понял, что меня вместе с мостками относит от берега. Бултыхаясь в волнах, я плыл на стремнину.
— Спаси…
Впервые в жизни я звал на помощь, но крикнуть громко не давали сердитые волны. Мостки бешено крутились в водовороте. Я забыл об огромной рыбине, вырвавшей удилище из рук, забыл про день рождения мамы. Доска немилосердно крутилась. Я глянул на берег. Он был уже очень далеко.
— Спасите-е-е!
Нигде ни души.
Меня кидало из стороны в сторону, тянуло ко дну. Я терял последние силы. Сейчас ослабнут онемевшие пальцы — и тогда все. Представил себе испуганные мамины глаза. В тот миг забыл о себе — мне было жалко маму. Будет ей на именины горький подарок.
— Спа…
Меня снова накрыла волна, в глазах потемнело. Меня не стало.
2
То ли за окном шумит листвой орешник, то ли у меня в голове шум — не пойму. Открываю глаза. На узорчатом ковре, который висит передо мной на стене, скачут солнечные зайчики — прыгают с цветка на цветок, перебирают своими солнечными лапками. Утренние лучи пробиваются сквозь листья орешника. Ветер колышет ветки. Значит, все-таки это шумит орешник. Болят руки и ноги, дышать трудно. Шелест зеленых листьев напоминает плеск волн на Днестре…
Тук… тук… Скинув мягкие кожушки, падают на сухую землю спелые орехи и, наверно, катятся по дорожке в траву, растущую возле ворот. Как быстро промелькнуло лето…
Выбежать бы сейчас из дома, набить полные карманы орехами, принести их в школу и угостить ребят и девчат.
«Это они сами упали, я не тряс», — хвастаться, угощая друзей.
Брал бы каждый по два ореха, стискивал в кулаке до хруста…
Приятно дарить первые орехи, которые сами попадали. Так было минувшей осенью, хочется, чтобы так было и теперь. Пытаюсь приподняться. Очень трудно. Спина словно каменная…
Слышу, как по двору катятся орехи. А за дверью в это самое время — шепот. Это — мама с соседкой. Не знаю, как праздновали мамин день рождения. Я хотел принести большую рыбину… Ну и вот… Почему-то вспомнились скользкие мостки. В памяти всплыло все, только никак не могу понять, кто же спас меня, кто вытащил из этого страшного водоворота.
За дверью заговорили громче.
— Какая беда. Феодосия, теперь он и в учебе отстанет…
— Хорошо еще, что так обошлось. Какой-то паренек с того берега, с Украины, прямо не раздеваясь, сиганул в воду. Говорят, видели на нем пионерский галстук. А Да́нуц уже тонул, только одни мостки плыли по течению…
— Храбрый парень…
— Да, Марио́ра, он ведь кинулся в самый омут… Я в то время была на ферме — меня с днем рождения поздравляли. А тут кто-то прибежал, да и рассказал про Дануца. Я, ног под собой не чуя, стремглав к берегу…
— Что же это за парень? Я вроде бы в Яблунивке многих знаю…
— Ума не приложу, Мариора. Я, как прилетела на берег, вижу — лежит мой Дануц на траве. Я — ни жива, ни мертва… Сыночек мой единственный… Потом уж рассказали мне про пионера с того берега. Говорят, вытащил он Дануца из воды и стал делать искусственное дыхание. Тем временем сбежался народ, пришел доктор, а пионер только и сказал: «Я книжку под ивой оставил» — и, как был в мокрой одежде, поспешил к парому. Даже имени своего не назвал. А мой Дануц…
За дверью снова заговорили шепотом — не разобрать ни слова. Смотрю, как по ковру скачут солнечные зайчики, слушаю, как падают орехи. Мама с соседкой жалеют меня, а я себя сам ругаю на чем свет стоит: большой вымахал, в шестой класс перешел, а плаваешь, как топор. Да и день рождения испортил. Теперь, наверно, по всему селу только и слышно: «Дануц утонул…» Ребята, как дельфины, плавают, а у меня то хворь, когда еще маленьким был, то еще какая напасть, а подрос — не хватало смелости кинуться в волны. И соседская бабка Ауре́ла всегда пугала: «В Днестре, на самом дне, в каменной хижине с одним окном живет коварная Пажеройка[4]. Как прыгнет парень в воду, она его за ноги — да в омут. Посадит в свой холодный дом — мерзни там голый да мокрый, смотри, как за окошком плавают усатые, зубастые сомы и хватают зазевавшихся рыбешек. Стоит только подойти к дверям, чтобы улизнуть, а там два огромных рака стерегут Пажеройкину пещеру. Скрестят клешни на дверях: «Не смей!» А хозяйка уже другую жертву на берегу подстерегает». Я до смерти боялся коварной Пажеройки и тайком ото всех бегал на озеро, плавал там по-лягушачьи. А Днестр таких не любит — ему подавай настоящего пловца, способного любую волну одолеть и против течения плыть — иначе Пажеройка схватит за ноги.