Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 107)
Словно во сне промелькнуло село Смичин — с несколькими фигурами в плащах, с созвездиями фонарей в радужных от дождя нимбах. Миновав село, Витя грохнулся об асфальт: в цепь попала штанина, которую он второпях забыл зашпилить. Лежа высвободил ногу. Неужели сломал велосипед? Нет, велосипед цел, разбиты только колени. И он быстро вскочил в седло. Снова зашипел под колесами мокрый асфальт. Раскрытый рот со свистом втягивал воздух вместе с дождевыми каплями. Велосипед жестко подпрыгивал на камешках и щербинках в асфальте. Только бы не проколоть камеры! Он должен доехать!
Отец…
Что с ним? Может, открылась старая фронтовая рана? Может, лежит и стонет от нестерпимой боли? Нет, отец стонать не будет. Он, как всегда, будет шутить. Витя никогда не слышал, чтобы он хоть раз пожаловался на боль. Может, матери наедине жаловался, но Витя никогда не слышал. А может, он лежит без сознания, а может, в эту минуту он умирает? У Вити сжимается горло, из него вырывается короткий стон.
…Однажды он обманул отца. Разбил в физкабинете дорогой прибор, а отцу сказал, что не виноват. «Я тебе верю», — сказал отец. И протянул деньги — возместить школе убытки. Этот случай с тех пор стал Витиной мукой, но сейчас вспоминать о нем особенно мучительно.
…А вот они на рыбалке. Отец рассказывает о себе. О войне. Как он полз ночью с раздробленным плечом к своим окопам, теряя сознание от потери крови… Почему он так мало расспрашивал отца? А что он знает про отцову юность? Какие у него были друзья? И кто была девушка, в которую папа впервые влюбился? И как они познакомились с мамой?
Как мало он знает об отце…
Спазма снова сжимает горло… Быстрей… Скорее вперед…
Дежурная санитарка, которую вызвал на улицу настойчивый стук в дверь, хотела было рассердиться, увидев перед собой хлопца. Но, присмотревшись, какой он мокрый, забрызганный грязью, как тяжело дышит и какое у него умоляющее лицо, подобрела. А узнав, в чем дело, взяла его за плечо.
— Успокойся. Отцу уже лучше. Ему сделали операцию…
Витя несколько раз глубоко вздохнул.
— А мама тут?
— Для чего ей тут быть? Ушла, кажется, к знакомым ночевать. Я же говорю тебе: отцу лучше. Ты же замерз, бедненький. Иди переночуй у моих родителей. Это здесь рядом. Скажешь, Оля прислала.
Но Витя не пошел к родителям санитарки — постеснялся. Он влез в больничном саду в лачугу, в которой хранились грабли и лопаты, и подремал там на каком-то лохмотье до рассвета.
— Ну, как дела? — подмигнуло лицо из-под простыни. Бледное, в синюшных пятнах, какое-то чужое, не отцово лицо. И только улыбка его.
— Как вам, тато? Уже легче?
— Ну, конечно! Килограммов на пять полегчало.
Глаза отца снова улыбнулись.
— Горюшко мое, он еще и шутит. Лежи уж… — проворчала мать, поправляя простыню.
КАК ОН МЧАЛСЯ…
Витя с матерью сходили на рынок, купили отцу ягод. Потом он посадил мать в автобус. Было одиннадцать часов.
Через час Таня выйдет из дому. За час на велосипеде ему не доехать. Можно только на грузовике…
Окраина райцентра. Машины… Одна за другой. Не останавливаются! Проходит несколько минут, Вите кажется — вечность. Наконец! Зеленый «МАЗ». Но шоферу нужно по дороге заскочить в одно село. На «айн момент». Что же, выбирать нечего. Витя забрасывает велосипед в кузов. Со стремительным ревом, подпрыгивая на рытвинах, мчится машина, а Вите кажется медленно. «Скорее, скорее», — подгоняет он.
Село. Шофер бежит в хату. Пять минут. Десять. Время накручивает пружину нетерпенья. И вдруг она лопается. Витя сбрасывает с машины велосипед. До их села десять километров. Если выжать из велосипеда все, еще можно успеть. И он выжимает. И захлебывается воздухом. И глаза заливает потом. И мелькают придорожные кусты. И вот уже с бугра купол церкви без креста.
И тут — ш-ш-ш! Скорость гаснет, заднее колесо стучит жестко ободом.
Лопнула камера…
Спустя полчаса Витя дотянулся до двора деда. Витя понимал, что уже опоздал, однако надежда не оставляла его: а может, еще догонит?
И вот снова — бешеная гонка через село, а потом проселком на дедовом потрепанном, дребезжащем велосипеде.
До шоссе оставалось метров триста, когда он увидел отходящий автобус. И, уже ни на что не надеясь, просто по инерции, погнал к шоссе.
А спустя десять минут он возвращался в село. Пустынная дорога в струящемся мареве. Витя едет все медленнее, наконец сходит с велосипеда, ведет его за руль…
Он еще не знает, что не пройдет и двух недель, как он не выдержит и взберется на вышку. И, презирая себя, достанет Танино письмо. И когда прочтет, сердце его зайдется таким нестерпимым счастьем, что он стремглав слетит по перекладинам вниз, вскочит на велосипед и помчится домой, подгоняемый мыслью: он должен, он обязательно поедет в Киев!
В тот же вечер, придумав какую-то причину, он выпросит у Лемешихи адрес Тани, а на следующий день уговорит шофера Кулагу, едущего в Киев за мебельным гарнитуром для агронома, взять и его с собой, и в полдень уже будет стоять на втором этаже нового дома на Московской улице и робея нажимать на зеленую пуговку звонка. И наградой за эти две недели разлуки будет ему изумление, а потом радость в синих глазищах и возглас:
— Ой, Витька! Страус полосатый! Откуда ты свалился?
Виктор Кава
ИСТОРИЯ ОДНОГО ВЕЛОСИПЕДА
ТАЙНА ЧЕРДАКА
Я раньше не очень лазил по чердакам. Свисает прядями липкая паутина, пыль сыплется за воротник, колючая, неприятная… Еще, гляди, крыса здоровенная выскочит, испугает. Разве что иногда прятался там, когда в прятки играли. Сидишь и больше на темные углы поглядываешь, чем на того, который водит. Соскочишь на землю — словно на свет родился! Ясно, зелено, весело…
Когда перешел в шестой класс, забыл и прятки и чердак.
Тем летом хлопцы постарше уже стали зачислять меня в свою футбольную команду. Они же и прихватывали меня с собой, когда нужно было кому-нибудь из девчат бросить кота в окно или заверещать страшным голосом возле их веселой толпы. Кота я забрасывал успешно, даже если попадал в мои руки когтистый, а вот с верещанием получалось не всегда. Голос у меня слабенький после весенней ангины. Но когда Витька Федоров обещал дать на целый вечер свой велосипед, я старался вовсю.
С этого все и началось.
В нашем старинном парке есть кольцевая дорожка. Ее еще с незапамятных времен посыпали мелко дробленным шлаком, и во всем местечке нет лучшей дорожки, чтоб промчаться на велосипеде.
Велосипед, кажется, сам катится, шлак смачно похрустывает под узорчатыми шинами, люди охотно расступаются и все, как один, поворачивают головы: чей это велосипед мчится?.. Ну, и девчата ходят, тоже оглядываются… А если какая и не оглянется, то нажмешь звоночек, и он так мелодично запоет, что хоть сам подпевай…
Когда меж деревьями лягут густые черные тени, я вспоминаю про динамку. Прижимаясь к шине, динамка сперва сердито гудит, а как только я прибавляю скорость, начинает пронзительно визжать.
Из фары вырывается пучок света и мчит впереди, метров на сто прорезая тьму и ослепляя всех встречных, особенно девчат из нашего класса. Качаются деревья, и словно подпрыгивают люди. Шлак, который днем казался черным, обычным, неожиданно вспыхивает блестками. А если бросить взгляд вверх или в стороны, кажется, будто фара прорезает просторный коридор в черной глыбе. Таинственный, загадочный коридор, неизвестно куда ведущий… Сладко и испуганно замирает сердце, а ноги нажимают и нажимают на педали…
И вдруг случилось непредвиденное — Витька перестал интересоваться девчатами, то есть больше не обращался ко мне, чтоб я заверещал или кота в окно бросил.
Правда, я лишь сначала, сбитый с толку неожиданной бедой, так подумал. Позже, скучая и петляя пешим ходом по парку, где теперь на меня никто и глазом не вел, я заметил, что произошло нечто обратное. Всем известная вертихвостка Галька Чернявская из восьмого «А» пожелала, чтоб Витька возил ее на раме. И Витька, гордый, насмешливый Витька катал на велосипеде Гальку каждый вечер. Разумеется, не в парке, а возле речки, по извилистой, утоптанной стежке.
Я здорово рассердился. Не на Витьку, конечно, на Гальку. При чем здесь Витька? Если бы не эта коза в кудряшках, разве отобрал бы он у меня велосипед?.. Хотел уже было подкинуть эту новость Галькиной матери — быстрой на расправу тетке Марине, но вовремя вспомнил, что и безвинному Витьке тоже перепадет на орехи.
А вечера какие! Днем печет, обволакивает зноем людей и зелень. А вечером нисходит на землю целительная прохлада. Отовсюду доносятся чудо-запахи. Люди — и старые и малые — все в парке, на природе. Летают хлопцы по аллеям на велосипедах, без умолку заливаются звонки.
Я не выдержал обиды, побрел к речке. Побрел так, без всякой нужды, не за какой-то там дивчиной… Да и смотреть я на них тогда не хотел!
Сел на траву, наковырял каких-то камешков.
Сижу и думаю. Думаю и бросаю.
Вода тихо булькает, исчезают камешки без следа. И мысли, едва родившись, так же бесследно тонут.
Чего стоит хотя бы эта мысль — попросить отца, пусть купит велосипед в раймаге. Мне и глаза не надо закрывать, чтобы представить его лицо, услышать негромкий голос. Отец подергает себя за длинный нос, потрет мизинцем левый глаз. А потом медленно, растягивая слова, скажет: «Чудно́ оно как-то получается: ты мне упорно носишь тройки, а я за это должен бежать в раймаг…»