Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 106)
— А ты, Кутя, почему стоишь? Беги за ней, а то еще заблудится. Да не дрожи ты, не бойся — бить тебя никто не собирается.
Перепис легонько подталкивает Витю. И тут у Вити будто что-то обрывается внутри.
Кулак изо всей силы шмякает Переписа, и не успевает тот опомниться, как Витя бодает его головой в живот. Перепис на земле. А через минуту на земле уже Витя. Мельком видит над собой распухший нос Переписа, видит кулак. Удар по голове. Во рту становится солоно. Новая волна бешенства подбрасывает Витю, он на ощупь хватает противника за шею и оказывается сверху. Но Перепис сбрасывает его с себя.
— Еще хошь, или достаточно? — хрипит Перепис. Он уже наверху. Но Витя не чувствует себя побежденным: руками, ногами, всем телом он обвил, связал врага, и тот ничего не может ему сделать.
Ребята с трудом растаскивают их. Сплевывая распухшими губами соленую слюну, Витя направляется к велосипеду. По дороге он перехватывает сочувствующий взгляд незнакомого хлопца. Витя никак не может отдышаться, хоть и хватает воздух раскрытым ртом.
НИЧЕГО ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, ДЕД…
Деду Чигиринцу не дашь шестидесяти: легкий, худощавый, волосы густые и еще черные. Только морщины на лице выдают возраст. Но и их скрадывает живой блеск черных глаз. Если и называть его дедом, то разве что молодым дедом. А многие называют его дядей.
Крепкий дед Чигиринец. А жизнь прожил нелегкую. И на шахте работал. И тайгу рубил. Всю войну сапером был. И ни единой, даже самой маленькой раны не имел. И сейчас никакая болезнь его не берет. Зимой в проруби купается.
— Доброе утро! — приветствует Витя деда Чигиринца.
— Здравствуй, здравствуй, — протягивает он руку мальчику. — Почему жмешь так слабо? Вот как нужно.
Витя еле удерживается, чтобы не вырвать ладонь из дедовых тисков.
— Ну что, начнем?
И начинается их трудовой день. Пятый день с тех пор, как Витя работает с дедом Чигиринцем. И шестой с тех пор, как он подрался в лесу с Переписом.
Они с дедом закладывают силосные ямы. За день вершат аккуратные стога над ямами, а за ночь люпин оседает, и вот теперь, утром, нужно обрубать, выравнивать края. А когда это сделано, можно немного отдохнуть. Потому что через полчаса приедут возы с люпином, и тогда начнется жаркая работа. Один воз отъезжает, другие подъезжают. А когда приедет машина — тогда вообще света белого не видишь. Вертишься, как очумелый, ни минуты покоя. Откуда силы берутся! Хорошая это штука — работа: помогает забыть обо всем.
Но сейчас, когда еще не подъехали первые возы, Витя садится на тепловатый, с крепким хмельным духом (уже начал закисать) люпин, подпирает ладонью подбородок, и мысли сразу же возвращаются к Тане.
— Отчего ты, парень, такой, словно в ступе тебя толкли? — спрашивает дед Чигиринец.
— Да… голова побаливает.
— Это ты еще не очухался ото сна. Зарядку надо делать.
…Ничего ты не понимаешь, дед Чигиринец. И никакая зарядка тут не поможет. И никакая голова не болит…
К яме подходит молодой конь, начинает жевать люпин. В четвертой, еще пустой яме на дне копошится лягушка. Витя наблюдает, как она упрямо прыгает на стенку, пытается вылезть из ямы. Вот глупая!
Лягушка на какое-то время отвлекает его внимание, но потом в его памяти всплывает песенка, которую напевала Таня, когда они пробирались в лесу сквозь колючий сосняк»: «Я уколов не боюсь, если надо — уколюсь!..»
Эта песенка преследует его потом весь день — вьется над ним, звенит в ушах, мучает… И к вечеру Витя отчаянно решает: он должен сегодня увидеть Таню. Он во что бы то ни стало должен ее увидеть. Даже если ради этого придется пойти прямо в хату Лемешев. Увидеть, поговорить, попытаться объяснить ей все…
Но ему повезло: он встретился с Таней на улице. Когда возвращался с работы. Они встретились недалеко от магазина, Таня несла продолговатый сверток.
— Здравствуй, — серьезно сказала она.
— Я хотел… ты знаешь… — От волнения у Вити так стиснуло горло, что он запнулся. — Хотел с тобой поговорить. Сегодня…
— Я сейчас не могу. — Таня не смотрела на него. Отчаяние придало ему храбрости.
— Но мне очень, очень нужно. Понимаешь?
Таня поправила шпагат на свертке, потом сказала, не подымая глаз:
— У тети Клавы сегодня день рождения, и я не смогу.
— А завтра?
— Завтра мы уедем в соседнее село, к родственникам. — Она помедлила и добавила: — А послезавтра я возвращаюсь домой.
Что-то оборвалось у Вити в груди. Таня подняла наконец на него глаза. Наверное, растерянное у него было лицо, потому что она сказала прямо:
— Знаешь что… — Провела носком туфли линию на песке. — Если хочешь, приходи в понедельник меня провожать. За село, на трассу. Я выйду из дому в двенадцать. Чтобы успеть на автобус, который в час проходит…
В ВОСКРЕСЕНЬЕ ВЕЧЕРОМ
«…В семь часов оборвался последний канат, и тогда ужасная растерянность и беспорядок воцарились на всем корабле, потому что капитан преждевременно дал команду спасаться кто как может. Тем временем корабль был отдан на волю волн, и его несло около десяти минут, а потом он сел на каменный риф и накренился сначала в сторону берега, затем — моря; при этом разломался в двух местах… Раздался ужасный крик, потом вдруг все смолкло, разбитые части корабля в одно мгновение раздавили несчастных…»
Витя лежал в малиннике, по ногам ползали муравьи, воробьи чирикали, в саду бродили цыплята-подростки и, подпрыгивая, склевывали с былин жуков. Кошка Мурка, дочь Серяка, играла со своим котенком, сам Серяк следил за воробьями на груше; в дупло старой антоновки заинтересованно заглядывал удод. А на пожелтевших истрепанных страницах разворачивалась грозная морская трагедия. И удивительное чувство какой-то нереальности, двойственности охватило Витю: он вроде одновременно находился здесь в саду, и в далеком заливе у мыса Доброй Надежды, где два века назад потерпел крушение английский корабль. Эту книжку он нашел в шкафу, у Наташи на полочке. Библиотека сегодня была закрыта, читать было нечего. Витя начал шарить в шкафу, и тут попалась ему эта книжка. Наташа засунула ее в самый угол. Туда, где хранила какую-то «гигиену».
Витя вытащил книгу и сразу, не раскрывая, почувствовал, что она — необыкновенная. Обложка коричневая, потертая, как старая подошва. И пахла книга таинственной стариной. Витя взволнованно раскрыл ее.
«Описание знаменитых корабельных крушений, в разные времена случившихся. Произведение господина Дункена. 1802 год…»
Откуда она у Наташи? Наверно, морячок подарил. Ага, вот и надпись: «Милой Наташеньке…» Еще и стишок какой-то. Вот балбес! Нашел кому дарить такую книгу! Наташа ее не будет читать. Ей бы «Трудную любовь» или «Чужую любимую»…
Он лихорадочно листал страницы. Крушение английского фрегата «Прозерпина»… Северное море, остров Нюарк… Гибель 74-пушечного корабля «Сентавра» в Атлантическом океане… Витя засунул книгу под рубашку, вышел из хаты, забрался в самый глухой угол сада, в малинник. И углубился в чтение.
Так углубился, что не слышал, как в сад забежал чей-то худой пес и загнал всех котов на деревья, не слышал, как приходила курьерша из сельсовета, стучала в окно: «Есть ли кто дома?» — и ушла, не заметил, как вернулась с речки Наташа, как подошла к нему.
— Разрешите пригласить вас принять участие в съедении ужина… — начала она церемонно.
Но вдруг ее лицо передернулось: она увидела книгу, которую Витя пытался спрятать за спину. Наташа выхватила книжку и, возмущенная, побежала в хату.
Во время ужина она была насупленной, от печи к столу металось ее презрительное молчание. Ужинали вдвоем: отец с матерью еще на рассвете уехали в другое село на именины к отцовому фронтовому другу.
К вечеру собиралась гроза, и в хате совсем потемнело. Витя щелкнул выключателем, но свет не вспыхнул: на ГЭС отключили линию. Пришлось зажечь керосиновую лампу. Только зажгли, как в открытое окно сиганули один за другим все три кошки: сначала Серяк, потом Мурка, а потом ее сын. И сразу же начали тереться об ноги, мурлыкать. А еще через минутку в оконной раме появилась голова Алены-курьерши в белой косынке.
— Добрый вечер, — сказала Алена. — Идите кто-нибудь в сельсовет, вам из района второй раз звонят. Я днем к вам приходила, но дома никого не было.
— А где же ты был? — взглянула Наташа на Витю и, не дожидаясь ответа, сказала в окно: — Я сейчас иду.
Она переоделась, «намарафетилась» перед зеркалом, чтобы уже не возвращаться домой, а из сельсовета прямо в клуб, и ушла.
На улице загремел гром. Витя посмотрел на часы. Половина десятого. Остается пятнадцать часов до встречи с Таней. Из них восемь часов на сон. Итак, ждать останется всего семь часов.
Он достал из сундука новенькую синюю тенниску. Он наденет ее завтра. И еще надо будет завтра забраться к тетке Усте, у нее чудесные розы, и нарвать букет.
Витя примеряет тенниску, становится перед зеркалом. В ней он очень стройный. Витя поворачивается другим боком и вздрагивает.
На пороге — Наташа. Он вздрогнул не потому, что его застукали за таким недостойным занятием. Сестра прислоняется к косяку и вдруг начинает всхлипывать, как маленькая.
— Мама звонила. Папе очень плохо. Он в больнице…
Судорожно вцепившись в руль, он мчался по ночному шоссе. Шуршали шины по мокрому асфальту. В лицо бил дождь. Мокрая тенниска прилипла к телу. В струящейся мгле время от времени ярко вспыхивали звезды встречных машин, больно били в глаза, с грохотом проносясь мимо, стеганув снопом брызг, и тогда он, ослепленный, невидящий, еще крепче прикипал к рулю, чтобы не слететь в канаву. Попадались только встречные машины. Правда, где-то на шестом километре его подсветила сзади какая-то машина. Витя проголосовал, но она, даже не замедляя ход, пронеслась мимо. Это был бензовоз.