Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 109)

Я нетерпеливо заерзал: велосипед во дворе, как бы его не увел кто из проворных ребят, а этих рассказов, я уже знал по опыту, хватит до самого утра.

— Дядьку́, — несмело напомнил, — вы ищите ту… где велосипед.

— Ага, ага. — Дядькины пальцы задвигались проворнее.

Однако еще, наверное, прошло полчаса, пока он наткнулся на нужную фотографию.

— Вот, — торжественно объявил наконец дядька.

Я взглянул. Небольшая, пожелтевшая от времени фотография. Человек десять стоят в «мертвой позе», положив руки на рули велосипедов. Четырех еще кое-как видно, а другие расплылись в желтом тумане. Среди тех «затуманенных» я лишь по маленькому росту распознал своего дядьку. Ничего особенного. Фотография как фотография. Однако чтоб не обижать дядьку, я произнес восторженно:

— Интересно!

— Да, интересно, — подхватил дядька. — Интересно тогда было… Спасибо тебе, спасибо… Хоть то уже и не велосипед, а память будет.

У меня радость так и покатилась из груди, вот-вот совсем исчезнет.

— Дядьку… — залепетал я. — Я же так хотел… чтоб свой… не кланяться Витьке…

Дядька внимательно посмотрел на меня.

— Да, — спохватился, — что я говорю? Зачем он мне? Бери… Только мороки с ним будет!

— Спасибо, ой, спасибо! — шепотом, чтобы не разбудить тетку, выкрикнул я.

И придвинулся к столу, другими глазами взглянул на пожелтевшую фотографию.

— Дядьку, а когда это?

— Это, — подсел ближе дядька, — в сороковом, когда я учился в техникуме. Был у нас тогда велопробег Вороньки — Прилуки. Сто пятьдесят километров. Повязались через грудь красными широкими лентами с лозунгами и двинули. Дорогой помогали колхозникам косить сено, читали лекции… Эх, и до сих пор слышу запах того сена… Лежим, сморенные дорогой и косовицей, а сон не идет. Запахи отовсюду, звезды в небе, как горох, рассыпались, где-то гудит-рокочет трактор… Лениво перебрасываемся словами. А когда откашляется Ваня Стра́жников, затихаем. И он начинает: «По-над лугом зелененьким, по-над лугом зелененьким брала вдова лен молоденький…» Мы все разом как грянем: «Брала вдова лен молоденький…»

Я онемел, большими глазами смотрел и не узнавал своего дядьку. Неужели это он рассказывает — неразговорчивый завфермой, которого все за глаза и в глаза зовут Молчуном?.. Неужели он когда-то носился на велосипеде, пел песни?..

— Грянем, аж сено дрогнет, — говорил каким-то отмякшим голосом дядька, глядя на фотографию и, наверное, не видя ее, — потом другую заведем — веселее, звонче… И так до утра, пока небо не побелеет…

— До каких пор вы там будете сидеть, полуночники? — донеслось из спальни; дядька вскинулся и поник. Морщинки, что немного было разгладились, снова тяжелыми волнами наплыли на его лицо.

— Сейчас, сейчас кончаем! — поспешно произнес он туда, в спальню, а мне: — Забирай! И еще, — осторожно покопался в сундучке, — на вот ключ. И этот возьми, пригодится… Ох и работы же там…

Велосипед я нес на плечах: колеса были «босые» — резина за такой длительный срок истлела. И спрятать его пришлось в густой кукурузе, поскольку двери хаты были заперты, а мне самому был один путь — через окно.

Только я коснулся головой подушки, как передо мной побежала серая лента дороги, замелькали деревья по сторонам, пахнуло в лицо свежим ветром. А это что вздымается, трепещет на груди? Нагнул голову, глянул. Да это же широкая красная лента! А на ней — глазам своим не верю! — «Чемпион Калининского района…». Пока я осматривался, что-то темное появилось рядом со мной и начало меня обгонять. Я зыркнул на него уголком глаза и вспыхнул — меня, чемпиона, обгоняет Витька! И если бы сам, а то на раме примостилась Галька и хохочет злорадно, показывая все свои зубы… Я просто упал на руль, что есть мочи даванул на педали… Аж цепь зарычала рассвирепевшей собакой. Вскоре исчез позади и распаренный от непосильного соревнования Витька, и зубоскалка Галька… Осталось только серое полотно дороги да упругий встречный ветер…

По той дороге я и катил до самого утра, пока мать не остановила, не совсем вежливо дернув меня за рукав.

ПЕРВЫЕ ТРЕВОГИ И РАДОСТИ

— Не рано ли тебе, хлопче, гулять с девчатами? — сразу же накинулась на меня мать.

Я честно, открыто глянул ей в глаза, а в них не столько гнева, сколько насмешливости. Так и не стал ничего объяснять. С матерью не разговоришься, когда у нее в глазах вот такие насмешливые огоньки. Поэтому буркнул:

— У дядьки Сергея задержался.

И выбежал из хаты.

Раздвинул густой веер кукурузы и обомлел.

Нет, мою находку никто не тронул, она лежала на том же месте, где я вчера положил ее. Но какой она была!..

На блестящие когда-то ободки, руль села ржавчина. Краска почти везде облупилась. Спицы лишь кое-где торчат, и поэтому колеса выгнулись, как перепеченные бублики…

Куда и девалось мое радостное волнение, с которым я мчался к тайнику. Грустно, беспокойно стало на душе. Я сел на землю, смяв ни в чем не повинный мышиный горошек, и старался не смотреть на эту… рухлядь. Правду говорил дядька… А еще снилось: лечу, мелькают тополя, чемпион…

«Сколько ни сиди, ничего не высидишь… Разве что на одном месте мозоли натрешь…» Я словно услышал насмешливый голос моей матери и неохотно встал.

«Может, что-нибудь да выйдет?.. А нет, отнесу Матвею Гребино́жке, принимающему металлолом».

Последняя мысль меня вовсе не утешила. Вот так неожиданно найти велосипед — и в металлолом… Так сразу?

Я поднял велосипед и понес.

Не в металлолом, конечно. К водосточной трубе. Нашел там отшлифованный водой кусок красного кирпича, принялся лениво тереть.

Это лишь сначала лениво. А потом, когда из-под рыжей коры ржавчины блеснул светлый металл, мои руки невольно задвигались быстрее.

К вечеру я был весь перепачкан ржавчиной и красной кирпичной пылью. Но настроение мое улучшилось. Что ни говори — блестит велосипед, хотя и без шин, без движения — одним словом, пока еще только остов…

Этой ночью мне ничего не снилось. Только утром померещилось, даже разбудило преждевременно, будто мать брезгливо держит двумя пальцами мои брюки и грозно спрашивает: «А это еще что такое? Ну, подожди, с сегодняшнего дня ты у меня в одних трусах будешь бегать…»

От этого неприятного обещания я и проснулся. Глянул на стул — пусто… Нет брюк!

Неужели сон сбылся? Дернулся, но тут же вспомнил — я ведь оставил брюки в сенях, чтоб мать не увидела их.

Стекла уже белели, словно заклеенные бумагой. Но солнца не было — или еще не выглянуло, или тонуло в белесых тучах. Наверно, тонуло. Вон березка под окном кланяется утреннему ветру, и отца с матерью в хате не видно.

Я снова закрыл глаза, но сон покинул меня, поскольку в хлеве стоял пока еще немощный велосипед.

Спицы, шины, краска, звонок… Где я на них денег наберусь? Есть всего рубль, а одни шины стоят, наверное, не меньше пяти. А что, если во втулке, в руле, в каретке все ржавчина поела?.. Пока не проверю, покоя мне не будет, кого-кого, а себя я знал хорошо.

— Ого, раненько! — встретила меня во дворе мать. — Не на косовицу ли?

— Да нет, — осторожно ответил я и юркнул в хлев.

Уже выволок из хлева велосипед и поставил его в кукурузе, когда послышался тот же насмешливый голос:

— Ага! Вот что тебя с петухами подняло!

И не успел я оглянуться, как мать исчезла. Странно…

Но сейчас мне было не до раздумий над ее поведением.

С натугой я раскручивал гайки возле втулки, и руки мои дрожали. Если втулка не годится, велосипед можно тут же выбрасывать… Снял контргайку, торопливо вывинтил тормоз… И из моей груди вырвался такой вздох облегчения, что поросенок за стеной хлева с удовольствием хрюкнул.

Чернеет на подшипниках, на роликах, на всех деталях загустевший солидол.

Кинулся к каретке, к передней втулке. Тоже целые, неповрежденные. Солидол надежно прикрыл их, защитил от влаги.

А взялся за руль — не повернуть. Значит, здесь непорядок. Разобрал — точно. Гнезда для подшипников еще можно почистить, но сами подшипники пропали, изгрызенные ржавчиной…

Уже и работы не было, а я все мял брюками мышиный горошек за хлевом. Солнце же, как назло, просто прикипело к небу. Хоть набрасывай на него веревку и тяни, будто упрямого козленка, за горизонт.

Ничего плохого солнце мне не сделало. Но на мои брюки при солнечном свете страшно было глянуть. Осел на них и старый темный солидол, смытый керосином с подшипников, и новый, желтый, который я нанес тонким слоем на все детали, а заодно и на брюки. Еще немного добавилось ржавчины на штанины. Но больше всего на серых брюках было черных коробящихся пятен. Потому что я не поленился, сбегал к малярам, наводившим лоск в школе на парты, и выпросил у них черной краски и ненужную им кисть.

Какое это наслаждение — красить! Щеточка неслышно скользит, краска ровным слоем покрывает все царапины, неровности. Я так разохотился, что покрасил даже ободки и педали. Опомнился у руля — чтоб чернел людям на смех?

Наслаждение прошло, а пятна на брюках остались. И когда я смотрел испуганными глазами на свои разноцветные брюки, у меня дрожали ресницы. А что уж говорить о матери?.. Стыда не оберешься, когда в ее руках затрепещет лозина…

Солнце все же зашло за горизонт, но темнота не торопилась окутать землю. Пришлось скинуть брюки за хлевом, прижать кирпичом, чтобы внезапный ветер не вынес их на улицу. И так идти ужинать. А для матери был приготовлен вполне надежный ответ: «Кто же моет ноги в брюках?»