Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 110)
После счастливо пережитого вечера я подумал и завел велосипед в сени. Еще куры в сарае испачкают.
Хотя устал и весь испереживался, но спать мне не хотелось. Одна за другой лезли в голову мысли.
С краской повезло: налег на ноги и добыл. А шины, спицы и все другое ногами не добудешь. Тут одна дорога — в раймаг…
А с утра начались чудеса. Во-первых, я нашел брюки, вытряхнутые и немного почищенные, возле себя на стуле. Пожав плечами, я мигом вскочил в штанины и направился в сени. Вынес на ощупь свой велосипед и даже растерялся: на руле висели свежепахнущие резиной шины, а в шинах — припорошенные тальком новехонькие камеры…
«Кто же достал это? Кто? — обалдело вертел я головой. — Неужели отец или мать?..»
В обед, с трудом оторвавшись от туго накачанных шин, я неохотно поплелся к столу. И тут осенила меня хитрая идея. Сейчас я их выведу на чистую воду.
— Тату, — невинно обратился я к отцу, — а сколько стоят шины к велосипеду?
Отец покосился на меня, и в его глазах загорелась веселая искорка, но тут же и погасла.
— Кто его знает, — равнодушно ответил отец, потянувшись рукой к газете, — я в велосипедных делах темный.
Ну и пусть… пусть скрывают. Лишь бы утренние чудеса повторялись, ведь мне еще многого не хватает!..
На следующий день я нашел в кобуре для ключей вело-аптечку. И окончательно поверил в то, что в воскресенье с форсом выеду со двора, разогнав удивленных кур, которые пока не видели в нашем дворе ни одной машины.
Однако на этом и кончились чудеса. Мне пришлось ради насоса, спиц и подшипников лишиться складного ножичка, целого мотка кинопленки и еще всякой всячины.
Зато в субботу, под вечер, велосипед был готов. Даже звонок слепяще поблескивал на руле.
Как я ждал воскресенья! До мелочей представлял его: и в безоблачном небе яркое солнце, от которого сияет звонок, руль, тускло отсвечивает рама, и ровную, утрамбованную до блеска дорогу и бесшумный свой лёт по ней, лёт, от которого красная рубашка пузырем надувается на спине…
Кажется, и глаз не сомкнул той ночью. Разве что перед утром.
Подхватился, словно меня укололи, и быстрей к окну. И ничего не понял.
Как, почему, зачем?
По небу плыли целые скирды тяжелых серых туч. Нельзя было даже определить, где солнце. И из этих ненавистных туч сыпался мелкий дождь. Наверное, еще с ночи сыпался, потому что люди ходили, прижимаясь к плетням, а посреди улицы радостно хлопали крыльями утки.
Неужели все воскресенье придется просидеть дома?..
А в будний день разве толком покажешь свой велосипед?
Глянув с сожалением на новые черные брюки, на красную праздничную рубашку, я оделся в старенькое (конечно, не в то, в чем делал ремонт) и неторопливо вышел во двор.
Ну и ветер — порывистый, пронизывающий. Ишь как рябит лужи…
Ну и пусть! Пусть ветер, гроза! Пусть хоть землетрясение! Все равно испытаю!
И испытал. Правда, хлопцев и девчат по дороге встретилось немного, и мне промчаться с шиком не удалось, так как грязь чавкала под колесами, бросала велосипед из стороны в сторону.
Но это ничего, это мелочи. Я до самого вечера словно летал на крыльях, сделанных собственными руками, вот этими руками, которые сейчас крепко сжимают вертлявый руль и даже покраснели от напряжения.
Домой, честно говоря, я почти приполз. Сил хватило лишь на то, чтобы вытереть велосипед и удержать ложку за столом. Да еще доплестись до твердой деревянной лавки…
У нас как-то в гостях был отцов приятель. Он служит милиционером-регулировщиком в Киеве. Этот милиционер смешно рассказывал, что он и ночью взмахивает рукой, будто в ней зажат всемогущий жезл. Я смеялся вместе со всеми, но верил не очень. Я вон пять лет изучаю правила грамматики, а хоть бы раз пробормотал какое-нибудь сквозь сон.
Сегодня же поверил. Особенно тогда, когда оказался на полу, больно ударившись спиной о здоровенный чугун. В сердцах пнул тот чугун ногой и понял; это я и во сне болтаю ногами, точно кручу педали. Чугун еще гудел обиженно, а я, уже позабыв о нем, припал к окну.
Тучи шустро убегали за далекий горизонт, и в небе победно голубела приплюснутая луна.
Торопливо натягивая брюки и рубашку, я краем уха услышал разговор за окном. Разговор касался меня, и я замер, прислушиваясь.
— Вы посмотрите, — гордо говорила кому-то мать, — каким умельцем оказался наш Юрко. Из металлолома велосипед себе сделал! А я сперва, грешным делом, думала, что он приволок эту железяку для Гребиножки. А он — гляди… Упорный, как я…
— Да, — подтвердил и отец. — Мы лишь, так сказать, морально поддерживали его и кое-что купили ему. Да и то тайком…
«Хорошенькое «кое-что», — благодарно улыбнулся я. — И пусть побольше с вашей стороны будет таких тайн и «кое-чего», — от души пожелал им.
Но велосипед я все-таки огородами выкатил на другую улицу. В такую грязь родители могли и не выпустить меня из дома.
Над селом уже сгущались сумерки. Но они не очень волновали меня: до парка недалеко, дождь выбелил дорожку, луна щедро набросала на нее голубые пятна, а редкие лужи сияют разлитой синькой. Хорошо! Если бы это в поле, обязательно запел бы свою любимую «Песенку о веселом ветре». Ну, а в селе с моим голосом лучше помолчать…
А в парке… Не думал я, какой сюрприз ожидает меня в этот чудесный, свежий, пахучий вечер!
Дорожка черная, по сторонам ее густые деревья склонились, спрятали ее от луны.
Но хлопцы включили динамки. Носятся, кромсая тонкими лучами темноту, соревнуются, у кого сильнее бьет фара.
А чем мне соревноваться? Правда, я сгоряча выхватил фонарик. Держу его в одной руке, второй с горем пополам правлю.
Пока не зацепился о коварно торчащий корень и не шмякнулся в холодную мокрую траву. А потом пришлось перепахать эту траву коленями в новых брюках, разыскивая фонарик.
Мой праздник был напрочь испорчен. И я опустив голову, медленно двинулся домой.
И тут в парке как раз заиграл духовой оркестр. Он играет всего лишь один день в неделю, по воскресным дням, зато так здорово, что всему селу слышно. И все ринулись к немного подсохшей танцевальной площадке.
ЦЕНА СВЕТА
«Где бы достать фару?» — вертелся я на лавке. Даже мать забеспокоилась, неслышно встала, пощупала мой лоб рукою. «Уж не простудился ли наш хлопчик под дождем?» — услышал я ее взволнованный шепот.
О, это было бы полбеды! Простудился — отлежался бы. А вот как достать фару? Сама она не придет.
И я пошел за фарой.
Моя мать часто говорит: «До того с вами голову заморочишь, что к колодцу с корзиной побежишь». Наверное, сама придумала, из собственного опыта взяла эту присказку. И метко.
Разве бы я пошел, к примеру, в другое, более или менее спокойное время к Андрею Козленке просить фару?.. Нет, он не жадина. Просто фара есть фара. Как с ней расстанешься? Даже если и потерялась динамка.
Андрей терпеливо выслушал мои пылкие заверения, что ему, мол, фара ни к чему, что на его велосипеде она только глаза мозолит, что, наконец, его фара без динамки торчит на руле, как стоп-сигнал на зайце…
И тут, при упоминании о зайце и стоп-сигнале, Андрей нахмурился. Брови его сурово сошлись на переносице.
Пришлось поскорее вскочить на свой бесфарный велосипед и помчаться куда глаза глядят от Андрея…
Склонившись на плетень, я грустно смотрел во двор нашего соседа шофера Петра Ковальчука. Не на машину, а так просто. И в моей голове почему-то вертелась несуразная мысль: «Вот бы мне такую фару, как у «газона». До поворота улицы, а может, и до конторы колхоза добила бы…»
Фары «газона» искрились под солнцем, щедро разбрызгивая горячие блестки, долго мешали мне, не давали заметить другую фару, поменьше. Эта фара, запрокинутая зачем-то вверх, держалась на руле прислоненного к крыльцу велосипеда дядьки Петра. Минуту я с надеждой смотрел на нее, а потом принялся осторожно ощупывать глазами переднюю и заднюю вилки велосипеда.
«Нету, — выдохнул наконец я с облегчением, нету динамки!..»
Но тут наперехват этой радостной мысли кинулась другая, ироничная, и удержала меня на месте.
«Погоди, так он тебе и отдаст! Вспомни, как в прошлом году…»
В прошлом году было… не забудешь.
Дядька Петро возил зерно из соседнего села Гурбинцы на элеватор. Близко, каких-нибудь двадцать километров. Так нет же, сколько я ни просил, сколько ни умолял — ни разу не взял в рейс. И пусть бы причина была серьезной, а то: «Мал еще! А на дороге выбоины, мостик на честном слове держится. Вон Иванко Маркоцупов выпал из кузова чуть не разбился насмерть…» Разве ж я Иванко-раззява?
После этого я с ним не здороваюсь. Конечно, не прохожу молча мимо дядьки Петра, а как увижу — обхожу стороной. Вот и не надо здороваться…
Дядька Петро, мурлыча себе песенку под нос, выглянул из сеней, и я быстро присел за плетень. А он, осмотревшись зачем-то, прошел к цветнику. Нагнулся, громко понюхал. Потом что-то поискал руками, выбросил стебельки бурьяна.
«Вот так так, — растерялся я. — Как женщина… цветы пропалывает…»
А когда дядька Петро поднялся и я увидел его красное нахмуренное лицо, понял, что рассчитывать не на что. И побрел домой, сердито приминая рвущийся из земли спорыш.
До обеда сердился на шофера и после обеда. А под вечер меня снова потянуло к плетню.
Что дядька Петро здесь, мне поведали его ноги. Они выглядывали из-под кабины и подробно рассказывали, что там делает шофер. Вот он что-то откручивает, напрягаясь, — и ноги неспокойно задвигались, уперлись каблуками в землю, словно хотели помочь рукам. А сейчас дядька что-то ставит на место, медленно, осторожно — и ноги замерли, чтоб не помешать неловким движением… Однако то «что-то» не стало на место — и ноги досадливо засуетились…