Александр Дюма – Королева Марго. Англо-русская билингва (страница 2)

What was especially incomprehensible was the attitude of Charles IX towards Admiral Coligny, who had been waging a bitter war against the King for five or six years: before this rapprochement, the King had appointed a reward of fifty thousand crowns in gold for the Admiral's head, but now he practically swore by his name, called him his father, and declared publicly that he alone would be entrusted with the conduct of the coming war in Flanders; even Catherine de Medici herself, who had hitherto directed the will, actions, even the intentions of the young King, began to be truly alarmed, and not without reason: the fact is that Charles IX, in a conversation with the Admiral about the Flanders War, declared to him in a fit of frankness: Что было особенно непостижимо – это отношение Карла IX к адмиралу Колиньи, который в течение пяти или шести лет вел ожесточенную войну против короля: до этого сближения король назначил пятьдесят тысяч экю золотом в награду за голову адмирала, теперь же чуть не клялся его именем, называл своимотцоми во всеуслышание заявлял, что только одному ему поручит ведение предстоящей войны во Фландрии; даже сама Екатерина Медичи, до сих пор направлявшая волю, действия, даже намерения молодого короля, начала тревожиться по-настоящему, и не без причины: дело в том, что Карл IX как-то в беседе с адмиралом о Фландрской войне заявил ему в порыве откровенности:

"Father, there is one circumstance here that requires great caution: as you know, the Queen Mother sticks her nose into everything, but she knows nothing about this matter yet; therefore, we will have to conduct it secretly - so that the Queen does not even suspect it, otherwise, with her quarrelsomeness, she will ruin everything for us. – Отец, тут есть одно обстоятельство, которое требует большой осторожности: как вам известно, королева-мать сует свой нос во все, но об этом деле пока не знает ничего; поэтому нам надо будет вести его скрытно – так, чтобы королева о нем даже и не подозревала, а то с ее сварливостью она нам все испортит.

Coligny, with all his intelligence and experience, could not yet completely hide the confidence placed in him by the king. Колиньи, при всем своем уме и опытности, все же не мог скрыть полностью оказанное ему королем доверие. He arrived in Paris with extreme suspicion, and when he left Châtillon, a peasant woman begged him on her knees: “Oh, our good lord, do not go to Paris; death awaits you there, and everyone who goes with you!” В Париж он прибыл с крайней подозрительностью, да и когда выезжал из Шатийона, одна крестьянка молила его на коленях: «О добрый господин наш, не езди ты в Париж; и тебя, и всех, кто поедет с тобой, ждет там смерть! But little by little, all suspicions dissipated, both in him and in his son-in-law de Téligny, to whom the king showed the most friendly feelings, calling him brother, as he called the admiral father, and addressed him as “thou”, which he used only for his closest friends. » Но мало-помалу все подозрения рассеялись и у него, и у его зятя де Телиньи, к которому король проявлял самые дружеские чувства, звал егобратом,как звал отцом адмирала, говорил ему«ты»,чем отличал он только самых близких своих друзей.

As a result, all the Huguenots, with the exception of a few sullen and distrustful people, were completely calmed down: the death of the Navarre queen was attributed to pneumonia, and the spacious halls of the Louvre were crowded with courageous Huguenots, to whom the marriage of Henry, their young leader, promised an unexpectedly happy turn of fate. В результате все гугеноты, за исключением нескольких угрюмых и недоверчивых людей, совершенно успокоились: смерть наваррской королевы стали приписывать воспалению легких, и в просторных залах Лувра толпились мужественные гугеноты, которым брак Генриха, их юного вождя, сулил нежданно счастливый поворот судьбы. Admiral Coligny, La Rochefoucauld, the Prince of Condé-junior, de Téligny - in a word, all the leaders of the party rejoiced, seeing how they were received, what enormous weight acquired in the Louvre by those very people whom three months ago the king and Catherine de Medici were going to hang on special gallows, higher than ordinary murderers. Адмирал Колиньи, Ларошфуко, принц Конде-сын, де Телиньи – словом, все главари партии торжествовали, видя, как были приняты, какой огромный вес приобретали в Лувре те самые люди, которых три месяца назад король и Екатерина Медичи собирались вешать на особых виселицах, повыше, чем простых убийц. Only Marshal de Montmorency alone would have been sought in vain among his comrades - he could neither be lured by promises nor deceived by ostentatious feelings, and he sat down in his castle d'Isle-Adam, excusing his seclusion by grief for his father, Constable Anne de Montmorency, who had been killed with a pistol by Robert Stewart at the Battle of Saint-Denis. Одного только маршала де Монморанси напрасно стали бы искать среди его собратий – его нельзя было ни заманить обещаниями, ни обмануть показными чувствами, и он засел у себя в замке д’Иль-Адан, извиняя свое отшельничество скорбью об отце, коннетабле Анн де Монморанси, которого убил из пистолета Роберт Стюарт в сражении при Сен-Дени. But since more than three years had passed since this event, and sensitivity was not in the spirit of the time, everyone could think whatever they wanted about such an excessively long period of mourning. Но так как со времени этого события прошло более трех лет, а чувствительность была не в духе того времени, то каждый мог думать по поводу такого чрезмерно продолжительного траура что угодно.

Moreover, everything spoke against Marshal de Montmorency: the queen, the king, the Duke of Anjou, and the Duke of Alençon all received their guests with remarkable hospitality at this royal celebration. К тому же все говорило против маршала де Монморанси: и королева, и король, и герцог Анжуйский, и герцог Алансонский – все замечательно радушно принимали своих гостей на этом королевском празднестве.

The Huguenots themselves praised the Duke of Anjou, quite deservedly, for the battles of Jarnac and Moncontour, which he won at the age of not yet eighteen years old, before Caesar and Alexander the Great began their victories, and indeed it turned out that he was superior to those victors at Issus and Pharsalus. Сами гугеноты хвалили герцога Анжуйского, вполне заслуженно, за битвы при Жарнаке и Монконтуре, которые он выиграл, имея от роду неполных восемнадцать лет, – раньше, чем начали свои победы Цезарь и Александр Македонский, да и вообще оказывалось, что он выше этих победителей при Иссе и Фарсале. The Duke of Alençon looked on everything with a kind and false glance; Queen Catherine beamed with joy and with cloying politeness congratulated Henry of Condé on his recent marriage with Marie of Cleves; even the Guises smiled at the terrible enemies of their house, and the Duke of Mainz discussed with Tavans and Admiral Coligny the coming war, which they were ready to declare against Philip II, King of Spain. Герцог Алансонский посматривал на все взглядом ласковым и лживым; королева Екатерина сияла радостью и с приторной любезностью поздравляла Генриха Конде с недавнею его женитьбой на Марии Клевской; даже Гизы улыбались страшным врагам их рода, и герцог Майнцский обсуждал с Таваном и адмиралом Колиньи предстоящую войну, которую были готовы объявить Филиппу II, королю Испанскому.

Among the guests, who had broken up into groups, a young dark-haired man of about nineteen wandered about, his head slightly bowed and listening to the conversations going on around him, with an intelligent look, a sly smile, an aquiline nose, short-cropped hair, bushy eyebrows, and a barely visible mustache and beard. Среди гостей, разбившихся на группы, бродил, слегка потупив голову и вслушиваясь в разговоры, происходившие вокруг, юный брюнет лет девятнадцати, с умным взглядом, лукавою улыбкой, с орлиным носом, коротко подстриженными волосами, густыми бровями, едва пробившимися усиками и бородой. This young man, who had so far distinguished himself only in the battle of Arnay-le-Duc, where he had fought bravely, without sparing himself, and who now accepted congratulations from all sides, was the favorite pupil of Admiral Coligny and the hero of the day; quite recently, during the lifetime of his mother, he was called Prince of Béarn, and after her death he inherited the title of King of Navarre, until he became King of France - Henry IV. Этот молодой человек, успевший отличиться пока лишь в битве при Арне-ле-Дюк, где храбро дрался, не щадя себя, а теперь принимавший поздравления со всех сторон, был любимый ученик адмирала Колиньи и герой сегодняшнего дня; совсем недавно, при жизни своей матери, он звался принц Беарнский, а после ее смерти наследовал титул – король Наваррский, пока не стал королем Франции – Генрихом IV.

At times a dark cloud would suddenly darken his brow: he was obviously remembering the death of his mother, who had died some two months before, and he was more certain than anyone else that her death was due to poison. Временами темное облачко вдруг омрачало его лоб: очевидно, он вспоминал смерть матери, умершей каких-нибудь два месяца тому назад, и был уверен больше всех в том, что смерть ее последовала от отравы. But this cloud only passed like a light shadow, quickly dissipating; it came from the fact that the people who were now crowding around Henry, talking to him and congratulating him, were all the murderers of the courageous Jeanne d'Albret. Но это облачко лишь проносилось легкой тенью, быстро расплывалось; оно набегало оттого, что люди, которые сейчас толпились около Генриха, заговаривали с ним и поздравляли, все были убийцами мужественной Жанны д’Альбре.