Александр Дугин – Тайны архивов. НКВД СССР: 1937–1938. Взгляд изнутри (страница 24)

Если, вопреки моим заслуженным ожиданиям, начнется следствие, я был бы счастлив, — и дело от этого выиграло бы, — чтобы Вы вели его или, по крайней мере, чтобы оно велось под Вашим наблюдением. Ведь Николай Иванович разрывается пополам и ему некогда будет мною заниматься. Правда, нам всем известно, что он находит всегда время, чтобы заняться вопросом, который кажется многим мелким. В том-то и заключается гениальность больших людей, что они в малом видят большое, особенно, когда речь идет о живом человеке и о человеке честном. Я даже уверен в том, что Н. И. сделает из этого случая со мною большие выводы.

Исаак Ильич, я упустил в своем заявлении такой важный довод. Когда в 1931 г. Балицкий, Леплевский и Люшков ехали в Москву как триумфаторы, они составили список на 30 с чем-то человек и уже выдали им подъемные. Я не был в этом списке, потому что незадолго до этого подрался с Леплевским и Люшковым из-за их нечистоплотных приемов в работе. Проверьте этот факт. Кроме того, т. Леонюк знает, как я самостоятельно вырвался с Украины в 1931 году, но в Москве Балицкий и Леплевский заставили меня остаться. В 1933 году я снова добивался отъезда с Украины. Почему я рвался оттуда? Потому что я не переносил украинскую мещанскую обстановку и семейственность. Я упустил и другие факты из того, как я отмежевывался от Леплевского и др. украинцев. Прошу Вас принять меня и поговорить подробно. Эх, с каким наслаждением я вспоминал и вспоминаю мои разговоры с Вами о работе, дальнейших мероприятиях по улучшению и способах скорейшего разоблачения целого ряда сомнительных чекистов и т. д. Восторгаясь Вашими партийными мыслями и замечательными чекистскими предложениями, я видел за всем этим школу, я видел за всем этим школу Н. И. и от души Вам завидовал. Я не мог и не думаю иначе об Н. И., как с умилением.

Исаак Ильич! Деритесь за мою реабилитацию, ибо я ее достоин при всех моих слабостях в прошлом и настоящем. У меня нутро советское, идеология коммунистическая, руки и сердце — ежовские, и я еще лучше буду драться с врагами, чем до сих пор. Я всю дорогу думаю о Н. И. и вместе с тем о том, что большевистская правда восторжествует, и я буду освобожден.

Прошу, если возможно, передать моей семье наспех набросанное письмецо и поговорить с моим сыном — прекрасным комсомольцем. Вся моя семья — скромная и советская.

Всем своим честным сердцем уповаю на Вашу помощь. Горячо жму Вашу руку. Остаюсь Вашим, Ушаков.

11.9.38. Байкал.

Отец родной, Михаил Петрович!

С нетерпением ехал 14 суток до Москвы и, достигнув ее, — не удостаиваюсь даже видеть Вас. О господи, что происходит? Ни в чем не повинного, безгранично преданного партии солдата … (далее неразборчиво) и не хотят даже поговорить. Неужели я не достоин этого? Поймите, как все это тяжело. И за что?

Клянусь Вам, а я Вас не обманывал и не обману, что я ни в чем не виноват.

Прошу следить за ходом дела.

Бесконечно преданный Вам Ваш честнейший Ушаков.

18.9.38.

О Жуковском. Жуковского знаю по работе его членом КПК. Я в то время работал в секретариате Ежова в ЦК ВКП(б). В ноябре или декабре 1936 г. он был переведен на работу в НКВД начальником АХУ, а затем начальником 12 отдела; позже — в 1938 г. он был назначен заместителем Наркома. О его к/р деятельности мне ничего не было известно. В 1938 г. из поступивших в НКВД заявлений мне стало известно о том, что он причастен к троцкистской банде, о чем якобы скрывает. Все заявления на Жуковского мною, по указанию Ежова, были направлены Шкирятову¹¹³ в КПК. В сентябре 1938 г. он был откомандирован из НКВД в Наркомтяжпром. Жуковский был очень встревожен этим и несколько раз спрашивал меня, не знаю ли я причин его откомандирования […]

О его практической к/р деятельности мне ничего не известно и по этому вопросу ничего сказать не могу.

[…] О Рыжовой Серафиме Александровне. Рыжова являлась секретарем Ежова в ЦК ВКП(б) в течение 11–12 лет. Была очень близка и доверенным лицом Ежова. Рыжова бывала запросто у Ежова на даче, и он несколько раз бывал у них. Пользуясь своим положением, Рыжова держала себя очень независимо и самостоятельно; ее положение на работе далеко выходило за пределы технического секретаря. При переходе Ежова на работу в НКВД Рыжова вместе с ним перешла работать в НКВД, но не сработалась с Дейчем и вскоре вернулась обратно в ЦК: в 1938 г., по ее настоянию, Ежов вновь перевел ее на работу помощником начальника секретариата НКВД. Проработала здесь она опять недолго — не понравилось служебное положение, «сидеть, как она говорила, на телефонах» и она была откомандирована в Наркомвод секретарем Ежова. Рыжова — очень властная, неглупая, политически мало развитая; не прочь была использовать свое служебное положение, используя и часто злоупотребляя именем Ежова в своих личных интересах. Рыжова считалась другом дома Ежовых, дружила с женой Ежова. О преступной деятельности Рыжовой мне лично ничего не известно.

О Дагине Израиле Яковлевиче. Дагина знаю по работе в НКВД. Считал его одним из лучших, энергичных начальников отдела, очень преданным, партийным и честным работником.

Был он близок к Ежову, и Ежов с ним очень считался. После прихода на работу в НКВД Берия и последовавшего затем ареста Гулько¹¹⁴ и других работников из 1-го отдела Дагин очень нервничал, жаловался мне на то, что он замечает резкое изменение к нему отношения. Что Берия не вызывает его для доклада, что арестовывают его работников без согласования с ним и что, при таких условиях, он работать не сможет и будет настаивать на том, чтобы была назначена комиссия для проверки работы 1-го отдела, чтобы все убедились в его работе, чего он за короткое время как начальник отдела достиг… Незадолго до своего ареста Дагин мне передал, что его вызывал Берия и сказал ему, что он ему вполне доверяет и что вообще претензий к 1-му отделу (в смысле постановки там работы) не имеет. Арест Дагина явился для меня полной неожиданностью.

[…]В своих предыдущих показаниях о всех известных мне лицах и их антисоветской деятельности я показал. Скрывать никого не скрываю и дополнительно о ком-либо показать ничего не могу. О своей антисоветской деятельности я также сказал полностью.

Об Ушакове. Знал его по работе в Особом отделе НКВД помощником начальника отдела. Считал его политически нечистоплотным человеком […] (далее неразборчиво — А. Д.). В июне или в июле был командирован вместе с Фриновским в ДВК. В связи с поступившими на него материалами (кажется, с Украины) по распоряжению Ежова было предложено начальнику УНКВД ДВК арестовать Ушакова и направить его под конвоем в Киев. Проезжая через Москву, он через конвоира прислал Ежову заявление и мне необходимую приписку, в которых писал о полной своей невиновности, о том, что арест его вызван, очевидно, каким-то недоразумением, что он всегда и везде честно и преданно работал и т. п. Заявления я доложил Ежову, который прочтя их, вернул мне их обратно без всяких указаний. Более подробно об Ушакове мне ничего не известно.

[…] Дагин показывает, что рассмотрение альбомов со справками по делам арестованных при массовых операциях было передоверено «Цесарскому и Шапиро, которые единолично решали вопрос о расстреле или иных мерах наказания». Это неверно. Я альбомы не рассматривал и по ним никаких решений не выносил. Когда я перешел на работу в 1-й спецотдел, Ежов предложил мне предварительно рассматривать альбомы и справки, но я категорически отказался от этого, указывая, что это дело 3-го отдела […]

Фриновский показывает, что дела по так называемым «альбомам» по репрессированию инонациональностей, рассматривались якобы специальной тройкой. Председателями тройки были Цесарский, а затем я — Шапиро. Это неверно. Фриновский здесь путает. Никакая специальная тройка для рассмотрения этих дел не была создана и таковой не было в природе.

В бытность Цесарского начальником 1-го спецотдела эти дела рассматривались Цесарским совместно с Минаевым, а после ухода Цесарского из 1-го спецотдела, в связи с назначением его начальником 4 отдела, эти дела рассматривались начальниками отделов, о чем я показывал выше.

О показаниях Успенского от 21 и 27 апреля 1938 г. Показания Успенского о разговорах с ним, что будто его работой недовольны в ЦК, что на него был заготовлен ордер на арест. О том, что ЕЖОВ предложил мне допросить Дейча и Булака, о том, что будто бы я передал ему — Успенскому, что ЦК не доверяет ЕЖОВУ, о том, что я ему предложил замести следы, о создании авторитета по популяризации ЕЖОВА и другое — являются сплошным вымыслом.

[…] Тимофеева показала, «…что убийца тов. КИРОВА — Николаев не был расстрелян после вынесения приговора, а находился больше года на Лубянке, с помощью которого были раскрыты троцкистские организации; что в связи с арестом ЯГОДЫ в НКВД арестовано 400 человек сотрудников, один из них выбросился из окна. Из числа арестованных назвала фамилию Паукер»¹¹⁶.

[…] Обвиняемый ШАПИРО Исаак Ильич, ознакомившись с материалами дела, заявил, что (далее рукописная вставка — А. Д.) «ничего дополнить не могу. Виновным себя признаю в участии в подрывной заговорщической работе в НКВД».

Старший следователь следственной части НКВД СССР

мл. лейтенант государственной безопасности Стручков